Совершенство. Эса де Кейрош

I

Сидя на скале острова Огигия и пряча бороду в руках, всю жизнь привыкших держать оружие и весла, но теперь утративших свою мозолистую шершавость, самый хитроумный из мужей, Улисс, пребывал в тяжелой и мучительной тоске, глядя на темно-синее море, которое спокойно и однообразно катило свои волны на белый прибрежный песок. Расшитая алыми цветами туника, прикрывая его сильное, несколько располневшее тело, ниспадала с плеч мягкими складками. На ремнях сандалий, в которые были обуты его изнеженные и благоухающие эфирными маслами ноги, сверкали изумруды Египта. А палка — чудесный коралловый побег, заканчивавшийся унизанной жемчугом шишкой, походила на те, которыми владели боги царства Нептуна.

Чудесный остров с белыми скалами, кедровыми лесами и ароматическими туями, всегда урожайными золотыми долинами и дышащими свежестью розовых кустов небольшими холмами дремал, убаюканный мягкой сиестой и омываемый со всех сторон ласковым искрящимся морем. Даже Зефиры, которые играют и резвятся по всему архипелагу, не нарушали безмятежности прозрачного, легкого, как самое легкое вино, воздуха, напоенного тончайшими ароматами лугов, поросших фиалками. В тишине, исполненной ласкового тепла, гармонично журчали ручьи, шептали источники, ворковали голуби, перелетающие с кипарисов на платаны, и ласково шумели волны, набегающие на мягкий песок. И среди этого несказанного покоя, среди этой неземной красоты, вперив свой взор в переливчатую гладь моря, горестно вздыхал хитроумный Улисс, слушая жалобы своего сердца…

Семь лет, семь долгих лет прошло с тех пор, как молния Юпитера разбила в щепы его корабль и он, Улисс, уцепившись за сломанную мачту, полетел в яростно ревущее и зло вспенившееся море; девять дней и девять ночей носили его волны по разбушевавшейся стихии, пока не очутился он в спокойных водах, омывающих этот остров, и не оказался на его берегу, где подобрала его и страстно полюбила ослепительно красивая богиня Калипсо. И вот с тех самых пор как же невероятно медленно тянулось время и бессмысленно уходили годы и жизнь — его жизнь, которая с того самого дня, как он отбыл к роковым стенам Трои, оставив в слезах свою ясноокую Пенелопу и маленького, еще в пеленках, Телемаха на руках кормилицы, всегда была полна опасностей, сражений, хитростей, тревог и превратностей судьбы! Да, как должны быть счастливы те герои, которые, получив смертельные раны, пали у стен Трои! Как счастливы их товарищи по оружию, коих поглотила горько-соленая волна! Как счастлив был бы и он, если бы троянские копья пронзили его грудь в тот пыльный ветреный день, когда своим звонким мечом он защищал от поруганий мертвое тело Ахилла! Но нет! Он остался жив! И теперь каждое утро, оставляя гнетущее его ложе Калипсо, он еще был вынужден терпеть обряд омовения чистой водой, совершаемый над ним прислужницами богини, которые потом натирали его ароматическими маслами и надевали на него свежую тунику, расшитую либо тонким шелком, либо бледным золотом. А тем временем под сенью раскидистых ветвей, у входа в грот рядом с сонно журчащим алмазным ручьем, воздвигалось сооружение в виде стола, которое уставлялось всевозможными блюдами и плетеными корзинами, переполненными пирогами, плодами, нежными дымящимися кусками мяса и серебристыми ломтями рыбы. Почтенная домоправительница охлаждала изысканные вина в бронзовых чашах, украшенных розами. А он, Улисс, сидя на скамеечке, вкушал все эти яства, в то время как рядом, на троне из слоновой кости, восседала с томной улыбкой на устах величественно-спокойная Калипсо, распространяя ароматы и излучая сквозь белоснежную тунику свет своего бессмертного тела. Она не притрагивалась к человеческой пище, а лишь изредка подносила к устам амброзию и маленькими глотками пила ярко-красный нектар. Затем царь людей Улисс брал подаренную ему богиней палку и, равнодушный ко всему, что его окружало, отправлялся на прогулку по уже известным ему дорогам острова, таким ровным и гладким, содержащимся в таком образцовом порядку что его сверкающие сандалии ни разу не покрылись пылью, а глаза ни разу не увидели на исполненных бессмертия дорогах не только сухого листа, но даже чуть-чуть поникшего цветка. Он садился на скалу и подолгу, сидя на ней, глядел на море, которое омывало и его родную Итаку. Там, у ее берегов, оно было бурное, а здесь безмятежно-спокойное. Глядел, думал и тяжело вздыхал вплоть до самых сумерек, которые опускались на море и сушу. Тогда он возвращался в грот, чтобы спать без всякого желания с богиней, которая всегда того желала!.. Какая же судьба постигла Итаку, этот суровый, покрытый темными лесами остров, за годы его долгого отсутствия? Живы ли милые его сердцу существа? Стоит ли на могучем холме, возвышаясь над сосновым бором Неуса и заливом Рейтрос, его дворец с красивым красновато-фиолетовым портиком? Не сняла ли Пенелопа траурную тунику после стольких медленно текущих, безжалостных лет, не имея никаких вестей и утратив всякую надежду увидеть его, не стала ли супругой другого могущественного правителя Итаки, который теперь владеет его оружием и собирает урожай с его виноградников? А как его маленький Телемах? Быть может, он, восседая на белом мраморе и держа белый скипетр, правит Итакой? Или, слоняясь без дела по внутренним дворикам, не смеет взглянуть в глаза властного отчима? А может, судьба заставила его просить подаяния в чужих, далеких от родины краях? О! Если бы его жизнь, вот так навечно отторгнутая от любимых жены и сына, была по крайней мере славна подвигами! Ведь Десять лет назад он тоже ничего не знал ни об Итаке, ни о дорогих его сердцу существах, таких беспомощных и одиноких, но тогда его вдохновляли ратные подвиги я слава, которая, подобно дереву на высоком утесе, росла и росла день ото дня, возносясь к небу, и все с изумлением следили за ним. То было на Троянской равнине: вдоль шумного берега моря греки раскинули своп белые палатки. И он, Улисс, все время измышлял всевозможные хитрости и строил коварные планы, чтобы победить троянцев, необычайно красноречиво выступал на ассамблеях царей, ловко впрягал в колесницы строптивых, встающих на дыбы коней и с громкими возгласами бросался на троянцев в высоких шлемах, неожиданно появлявшихся из Скейских ворот!.. О, как он, царь людей, с поддельными язвами на руках, вырядившись в лохмотья, прихрамывая и кряхтя, как нищий старик, проник в гордую Трою только для того, чтобы ночью похитить священную статую Афины Паллады! И как в чреве деревянного коня, в кромешной тьме и тесноте, стоя среди одетых в латы воинов, он успокаивал страдавших от удушья. Как вовремя зажал он рот Антихлу, выведенному из терпения насмешками и оскорблениями троянцев, которые доносились до них, и ежесекундно повторял: «Тише, тише! Придет ночь — и Троя будет наша…» Потом его чудесные путешествия! Свирепый Полифем, так хитро им обманутый, что эта его хитрость никогда не изгладится из памяти восторженных потомков. А ловкость, с какой он прошел меж Сциллой и Харибдой! А сирены, завораживавшие своим пением и летавшие вокруг мачты, к которой он себя привязал! Он отбил их атаки, молча метнув в них, точно копье, разящий взор. А посещение царства Аида, не доступное ни одному смертному!.. И вот после всех этих блестящих подвигов он заживо погребен на этом острове, бессильный и вечный пленник нелюбимой, но любящей его богини. Как бежать отсюда, когда кругом неподвластная ему стихия, когда нет ни корабля, ни товарищей, умело сидящих на веслах? Благоденствующие боги, должно быть, забыли, кто сражался за них и всегда — в пылу битвы, в огне сражений и даже когда его разбитый корабль был выброшен на необитаемый остров — совершал им жертвоприношения. Неужели герой, который из рук властителей Греции получил оружие Ахилла, навечно осужден неблагосклонной судьбой оплывать жиром, пребывая в праздности на этом, как корзина роз, томном острове, лакомиться яствами богини Калипсо и спать с ней, когда опускается ночь, безо всякого желания, хотя она-то как раз того желала?

Так жаловался благородный. Улисс, сидя на берегу спокойно искрящегося моря… Вдруг что-то яркое, ярче, чем падающая звезда, прорезав озарившееся небо, упало с высот небесных в благоухающие леса кедров и туи, нарушив безмятежный покой залива. Сердце героя радостно забилось. В столь безоблачный день такое сияние на небе оставить мог только бог, Так, значит, какой-то бог спустился на остров?

II

Да, то был бог, всемогущий бог… Вернее, посланец богов — легкокрылый красноречивый Меркурий. Обут он был в крылатые сандалии, на голове его, прикрывая винного цвета волосы, красовался шлем, на котором тоже трепетали два белых крыла, в руке — жезл-кадуцей. С быстротой молнии рассек он эфир, слегка коснулся спокойной морской глади, прошелся по прибрежному песку, оставив на нем свои следы, тут же засверкавшие золотом, и, оглядевшись вокруг, был приятно поражен красотой острова. Несчетное количество раз по самым разным поручениям богов облетал Меркурий всю землю, но никогда не бывал здесь, на острове Огигия, где раскинулись поросшие фиалками луга, столь привольные для игр и резвого бега нимф, и где, радуя глаз, искрились под солнцем текущие меж высоких, томных лилий ручьи. Обремененная спелыми кистями виноградная лоза, оплетя яшмовые подпорки и образовав зеленый обрызганный солнцем портик, вела в грот, скалистые стены которого украшали ветви жасмина и жимолости, вкруг коих, жужжа, летали пчелы. Тут-то и нашел Меркурий благоденствующую богиню Калипсо. Она сидела на троне и, держа в руках золотое веретено с золотым пряслицем, пряла красивое цвета морской волны руно. Ее волосы, спадающие на плечи вьющимися белокурыми локонами, схватывал обруч, украшенный изумрудами. Под прозрачной туникой вечно юное тело богини сверкало подобно снегу, который Аврора всегда окрашивает в розовые тона на вечных холмах, населенных богами. Она пряла пряжу и пела, и голос ее, точно хрустальный звон, несся с земли к небу. Меркурий подумал: «Красивый остров и красивая нимфа».

Тонкая струйка дыма, поднимаясь вверх, в небо, от горящих в костре кедра и туи, наполняла благоуханием весь остров. На циновках, разостланных на агатовом полу, вкруг богини сидели нимфы-прислужницы; они сматывали пряжу в клубки, вышивали по шелку нежные цветочные узоры и ткали на серебряных станках прозрачные ткани. Появление бога взволновало их: на лицах заиграл румянец, а груди затрепетали. Калипсо, не выпуская из рук сверкающего веретена, тотчас же узнала Меркурия — посланца богов, ибо все бессмертные всегда знают друг от друга и имена, и лица, и подвиги наделенных божественной властью владык, сколь бы необъятны ни были разделяющие их эфир и море.

Улыбающийся Меркурий, необычайно прекрасный в своей наготе, застыл на пороге грота в ожидании, источая благовония Олимпа. Тогда сдержанно-спокойная богиня одарила его щедрым светом своих зеленых глаз.

— О Меркурий, что принудило тебя, всеми любимого и почитаемого, опуститься на землю и посетить мой скромный остров? Я никогда не видела посланца богов попирающим землю. Скажи, что привело тебя сюда? Мое доброе сердце не сможет отказать тебе ни в чем если конечно, исполнить то, что ты хочешь и что велит судьба, в моей власти. Входи и отдыхай. Я, как нежная сестра, готова оказать тебе гостеприимство.

Она отвязала от пояса веретено, откинула назад блестящие распущенные локоны и своими розовыми руками поставила на стол, который нимфы тут же отодвинули от благовонного огня, блюдо с амброзией и хрустальный сосуд с искрящимся нектаром.

Меркурий промолвил:

— Твое гостеприимство, богиня, приятно!

Он повесил жезл-кадуцей на зеленую ветвь платана, протянул персты к золотому блюду и, пригубив чашу, улыбнулся и похвалил нектар острова. Удовлетворенный пищей богов, Меркурий откинулся назад, прислонив голову к гладкому стволу платана, который своей кроной создавал благословенную тень, и проникновенно заговорил:

— О богиня! Ты вопрошаешь, что привело меня в твои владения. И вполне справедливо. Ведь, не имея на то причины, вряд ли кто-нибудь из бессмертных совершит подобное путешествие с Олимпа на остров Огигия; ибо на необозримых соленых морских просторах не встретишь ни городов, в которых живут люди, ни небольших селений, не говоря уже о храмах, окруженных лесами, или о крохотной молельне, где курили бы фимиам, пахло бы человечьим духом и слышался сладостный шепот молитв… Но то была воля нашего отца — громовержца Юпитера. Это он послал меня к тебе, и вот я здесь, на твоем острове, где ты укрываешь и, пуская в ход свои чары и необычайную нежность, удерживаешь самого отважного, самого хитроумного и самого несчастного из царей, десять лет сражавшихся против великой и могущественной Трои. Все они, взойдя на корабли, отплыли восвояси. Большинство из них, достигнув родных берегов, вернулись к дорогим их сердцу домашним очагам, привезя богатую военную добычу, славу и удивительные истории в назидание потомкам. Однако враждебные ветры и безжалостная судьба, искупав в грязной морской пене хитроумного и красноречивого Улисса, занесли его на твой остров. Но ведь совсем не для праздного времяпрепровождения появился на свет этот герой, которого сейчас так оплакивают те, кто нуждается в его защите и удивительной ловкости. Посему Юпитер — страж Порядка — повелевает тебе отпустить благородного Улисса, возвратить героя с богатыми дарами столь любимой им Итаке и Пенелопе, которая днем ткет, а ночью распускает сотканное, отказывая в руке осаждающим ее женихам, которые расхищают имущество Улисса, пожирая его тучных быков и попивая вино с его виноградников.

Калипсо прикусила губу, и на ее светлое, безмятежно-спокойное лицо пала тень от печально опустившихся густых ресниц цвета гиацинта. Потом, тяжело вздохнув, так, что ее великолепная грудь заколыхалась, она промолвила:

— О великие боги! Всемогущие боги! Как вы ревнивы и бессердечны к богиням, которые не укрываются в лесной чащобе или горных расселинах, а открыто любят сильных и красноречивых мужчин!.. Ведь того, к кому вы меня приревновали, море выбросило на песчаный берег моего острова нагим, побежденным, голодным, привязанным к мачте разбитого корабля и преследуемого всеми ветрами и молниями, коими располагают на Олимпе. Я же подобрала его, умыла, накормила, полюбила, укрыв от всех напастей у себя на острове, чтобы избавить его навсегда от мучений, болезней и старости. И вот громовержец Юпитер спустя семь лет, за которые я, точно обвившая вяз виноградная лоза, страстно привязалась к нему, сделав своим избранником и спутником в моей вечной жизни, приказывает мне расстаться с ним. О, как вы жестоки, боги! Вы, которые каждый день множите мятежное племя полубогов, занимаясь любовью со смертными женщинами! Да и как я смогу отправить Улисса на родину, если у меня нет ни корабля, ни гребцов, ни кормчего, который бы провел его между островами? Но может ли кто-нибудь противиться воле Юпитера? Да будет так, как велит громовержец! И пусть ликуют на Олимпе! Я сумею научить неустрашимого Улисса, как построить надежный плот, которым он рассечет зеленый хребет моря…

Тут же посланник богов Меркурий поднялся со скамеечки, обитой золотыми гвоздями, взял в руки жезл-кадуцей и, испив последнюю чашу превосходного нектара, похвалил богиню за послушание:

— И хорошо сделаешь, Калипсо! Только исполнив повеление отца-громовержца, можно избежать его гнева.

Да и кто осмелится ослушаться? Всезнающий Юпитер всемогущ. И скипетром ему служит дерево, цветку которого имя — Порядок. Решения, которые он принимает, даруя добро или зло, жизнь или смерть, всегда справедливы. Вот почему его рука всегда наказует мятежника. За свою покорность, Калипсо, ты станешь любимой дочерью и будешь наслаждаться своим бессмертием спокойно, не ведая интриг и превратностей судьбы…

И в тот же миг крылышки на его сандалиях затрепетали, и его необычайно гибкое, красивое тело поднялось в воздух, покачиваясь над цветами и травами, ковром выстлавшими вход в грот.

— Да, богиня, — добавил он, — твой остров лежит на пути смелых мореходов, бороздящих зеленые волны, И очень возможно, что не за горами тот день, когда другой герой, оскорбив бессмертных, очутится на мягком песке твоего пляжа, сжимая в объятиях обломок киля. Зажги поярче маяк на высоких скалах.

И, смеясь, посланец богов спокойно поднялся и исчез высоко в небе, оставив после себя светящуюся полоску, глядя на которую нимфы, отложив в сторону работу и приоткрыв свежие уста, жаждущие поцелуя этого бессмертного красавца, затаили дыхание.

Тогда опечаленная Калипсо, накинув на своп вьющиеся волосы вуаль шафранного цвета, отправилась через поля и луга на берег моря. Шла она очень быстро, и ее туника то и дело вскипала белой пеной вокруг ее округлых розовых ног. Ступала она так легко и неслышно, что неотрывно глядевший на полированную гладь моря благородный Улисс, сжимая черную бороду в своих больших руках и облегчая тяжесть сердца частыми вздохами, не услышал ее приближения. Богиня надменно, чуть печально улыбнулась. Потом, положив на широкое плечо героя персты прозрачные, как у розоперстой Эос, матери дня, молвила:

— Не сокрушайся боле, несчастный, не изнуряй себя, глядя на море. Всемогущпе и всеведущие боги решили, что ты должен покинуть мой остров, встретиться лицом к лицу с переменчивым ветром и вернуться в родную Итаку.

Стремительно, точно коршун на жертву, бросился со скалы, поросшей мхом и лишайниками, изумленный Улисс к ногам богини:

— Истину ли ты молвишь, богиня?…

Она протянула к нему свои божественные руки, прикрытые вуалью шафранного цвета, и в то время как ласковые волны, одна за другой набегая на берег, льнули к ее ногам, продолжала:

— Тебе хорошо известно, что нет у меня ни корабля, на котором ты можешь выйти в открытое море, ни выносливых гребцов, ни кормчего, что был бы в дружбе со звездами, которые укажут ему путь… Но я доверю тебе бронзовый топор моего отца, и ты срубишь им те деревья, которые укажу я. Соорудишь плот и на нем выйдешь в море… Я снабжу тебя хорошим вином, самой лучшей пищей и призову попутный ветер, чтобы помогал тебе в неукротимом море…

Осторожный Улисс тихо отступил, вперив в богиню затуманенный недоверием тяжелый взгляд. Вскинув вверх дрожащую руку, он высказал то, что мучительно тревожило его сердце:

— О богиня, на тяжкие раздумья наводит меня твое предложение встретиться лицом к лицу с грозными волнами. Ведь даже большие корабли не всегда могут противостоять их силе. Нет, коварная богиня, нет! Я принимал участие в великой войне, в которой боги сражались наравне со смертными, и хорошо знаю их не имеющее границ коварство. И если меня не соблазнило пение сирен, если я сумел пройти благодаря своей хитрости меж Сциллой и Харибдой и победить Полифема, что навечно прославило меня среди людей, то разве справедливо, о богиня, чтобы теперь, здесь, на острове Огигия, я, подобно неоперившемуся птенцу, желающему вылететь из гнезда, попал бы в столь незамысловатую ловушку из медово-ласковых слов!.. Нет, богиня, нет! Я ступлю на твой необычный плот только в том случае, если ты дашь нерушимую клятву богов, что, взирая на меня столь нежно, не замышляешь мне верную погибель!

Так, стоя на берегу моря, говорил, задыхаясь от гнева, Улисс, самый благоразумный среди героев. Тогда благосклонная богиня засмеялась звонким, переливчатым смехом, подошла к герою и, проведя своими нежными перстами по его густым смоляным волосам, молвила:

— О осторожный Улисс, ты и впрямь самый лукавый и самый хитрый среди людей. Тебе даже и в голову не приходит, что может существовать бесхитростная и искренняя душа! А я от своего славного отца получила в наследство еще и нежное сердце! И хотя я бессмертна, сочувствую неудачам смертных. А потому тебе я поведаю, что предприняла бы я, богиня, если бы судьба повелела мне оставить остров Огигия и пуститься в плаванье по неверным водам моря.

Улисс хмуро и осторожно уклонился от нежной ласки божественных рук.

— Поклянись… Поклянись, богиня, чтобы мою грудь наполнила, подобно молоку, приятная уверенность!

Она воздела свою прозрачную руку к небу, где живут боги;

— Клянусь Геей, и небом, и подземными водами Стикса, клянусь самой страшной клятвой, какой могут клясться бессмертные, что я, о царь людей, не жажду ни твоей нищеты, ни твоей гибели!

Храбрый Улисс глубоко вздохнул. Засучив рукава и потирая крепкие руки, он спросил:

— Где топор твоего прославленного отца? О богиня, укажи скорее мне твои деревья… День короток, а работы много!

— Успокойся, жаждущий бед человеческих! Не торопись. Мудрые боги уже решили твою судьбу. Пойдем в прохладный грот, тебе необходимо подкрепиться… А завтра, как только розоперстая Эос заиграет над миром, я отведу тебя в лес.

III

То был действительно час, когда все боги и смертные садятся за стол, где ждет их обильная пища, забвение забот, блаженный отдых и любезная, услаждающая душу беседа. Не заставляя себя долго упрашивать, сел Улисс на скамеечку из слоновой кости, которая еще хранила аромат тела Меркурия. И тут же нимфы, прислужницы богини, поставили перед ним пироги, плоды, дымящееся нежное мясо и отливающую серебром рыбу. Восседая на троне из чистого золота, богиня приняла из рук досточтимой домоправительницы блюдо с амброзией и чашу с нектаром. Калипсо стала вкушать пищу богов, а Улисс — превосходную пищу смертных. Совершив щедрое жертвоприношение голоду и жажде, прославленная Калипсо, подперев свою голову розовыми перстами и задумчиво глядя на героя, обратилась к нему со следующей речью:

— О Улисс, хитрейший из хитрых! Ты жаждешь вернуться к смертным на свою родину!.. А-ах! Если бы ты знал, как знаю я, что ждет тебя в пути, прежде чем глаза твои увидят скалистые берега Итаки, ты бы остался здесь, в моих объятиях, обласканный, ухоженный, сытый, одетый в тончайшие ткани, и никогда бы ни богатырская сила, ни тонкий, изощренный ум, ни красноречие не покинули бы тебя, потому что я сообщила бы тебе свое бессмертие… Но ты только и думаешь о своей смертной Пенелопе, которая живет на суровом острове, покрытом дремучими лесами. Меж тем я ей ничем не уступаю: ни красотой, ни умом; и более того, смертные рядом с бессмертными — все равно что чадящие светильники рядом с ясными звездами…

Красноречивый Улисс погладил свою жесткую бороду, потом, вскинув руку, как обычно делал на ассамблеях царей под сенью высоких мачт стоящих у стен Трои кораблей, сказал:

— О достойная Калипсо, не гневайся. Я знаю, что Пенелопа уступает тебе и в красоте, и в мудрости, и в величии. Ты, пока существуют боги Олимпа, будешь вечно молодой и прекрасной, а к Пенелопе придут морщины, побелеет голова, набросятся болезни старости, и, опираясь на палку, она с трудом будет передвигать ослабевшие ноги. Ее рассудок помутится от беспросветного горя и сомнений. Твой же никогда! Он будет так же светел, как и сейчас. И именно потому, что она несовершенна, беспомощна, грубовата, я и люблю ее и хочу быть рядом! Подумай только: каждый день, сидя за этим столом, я ем ягненка с твоих пастбищ и плоды твоих садов, а ты, восседая подле меня, торжественно, с медлительностью, достойной твоего происхождения, подносишь к губам только амброзию — пищу богов. За семь лет, богиня, твое лицо ни разу не вспыхнуло радостью, в твоих зеленых глазах не засверкала слеза, ты не топнула ногой, выказывая нетерпение, не застонала от боли на своем мягком ложе… Какая нужда тебе в тепле моего сердца, ведь твое божественное происхождение не дозволяет, чтобы я тебя радовал, утешал, успокаивал или растирал твои больные суставы соками лечебных трав. Ну посуди сама, ты так умна, все видишь и все понимаешь: ведь за то время, что я в твоих владениях, близость наша не доставила мне удовольствия, я ни разу не поспорил с тобой и не почувствовал, что моя сила тебе необходима. О богиня, и самое страшное, что ты всегда права! И кроме того, подумай: ведь тебе известно все, что было и что будет с нами, смертными, в я не испытаю удовольствия, если, потягивая молодое вино, стану рассказывать тебе по ночам о своих блестящих победах и невероятных путешествиях! Ты, богиня, непогрешима, и потому я не смогу, если вдруг споткнусь о ковер и упаду или у меня лопнет ремень на сандалии, накричать на тебя устрашающе громко, как это делают все смертные: «Это ты, ты, жена, виновата!» Вот почему я согласен смиренно терпеть все то, что ниспошлют мне всемогущие боги, когда окажусь один в бушующем море, лишь бы вернуться к моей земной Пенелопе, которой я могу повелевать, которую могу утешать, бранить, обвинять, учить, унижать и соблазнять, отчего любовь моя, подобно огню при изменчивом ветре, разгорается еще сильнее.

Так изливал свою душу красноречивый Улисс, держа пустой кубок, а Калипсо, скрестив на коленях прикрытые вуалью руки, внимала ему с печальной улыбкой на устах.

Меж тем златокудрый Феб завершил свой путь на запад, и от крупов четырех взмыленных его коней стал подниматься над морем туман и разливаться красновато-золотистым закатом. И совсем скоро на остров опустилась ночь. В гроте, на царственном ложе, устланном драгоценными тканями, Улисс и вечно жаждущая его Калипсо забылись сладким сном.

Рано, как только Эос приоткрыла врата Урана, божественная Калипсо надела белую, белее, чем снега Пинда, тунику, накинула на волосы прозрачно-голубоватое, как эфир, покрывало и вышла из грота, неся хитроумному Улиссу, уже сидевшему под естественным навесом у входа в грот, чашу искрящегося вина и массивный бронзовый обоюдоострый топор своего прославленного отца, рукоять которого была сделана из оливкового дерева, срубленного у подножия Олимпа.

Наскоро отерев тыльной стороной ладони жесткую бороду, герой принял из рук Калипсо это драгоценное орудие.

— О богиня! Сколько лет я, разрушитель городов и строитель кораблей, не держал в своих руках никаких инструментов и никакого оружия!

Калипсо улыбнулась. Лицо ее стало еще светлее, и она сказала!

— О Улисс, повелитель смертных, если ты останешься на моем острове, я закажу у Вулкана самое удивительное оружие, которое он выкует для тебя в своей кузнице на Этне.

— Чего стоят люди и оружие, которое они имеют, если им они только любуются! И еще, богиня: я много сражался и слава моя не должна померкнуть в веках. Я мечтаю о том, как, пребывая в спокойствии, буду пасти мои стада и издавать мудрые законы для моего народа. Будь благосклонна, богиня, укажи мне те крепкие деревья, которые должен я срубить!

Не промолвив более ни слова, ступила Калипсо на поросшую по обе стороны высокими белоснежными лилиями тропинку, которая вела в глухой лес, высившийся в западной части острова. Следом за ней с топором на плече шел могучий Улисс. Голубки, слетевшие с ветвей кедров и со скал, где они пили в расселинах воду, ласковыми стайками летали вокруг богини. Цветы, когда она к ним приближалась, раскрываясь, источали тончайший аромат. А травы, соприкасаясь с ее туникой, зеленели. Но Улисс, которого не трогали чары богини, выказывал свое нетерпение по поводу неторопливого шага богини — он только и думал о плоте, страстно желая как можно скорее очутиться в лесу.

Наконец густой и темный лес обступил их со всех сторон; высоко в небе крепкие дубы, старые тиковые деревья и сосны шевелили своими ветвями. Кончался лес на мягком песчаном берегу, где не видно было ни ракушек, ни сломанного кораллового поберега, ни поблекшего цветка морской ворсянки. Море этим светлым румяным утром сверкало, как сапфир. Переходя от дубов к тиковым деревьям, богиня показывала внимательному Улиссу крепкие сухие стволы, которые с особой легкостью будут держаться на предательских волнах моря. Потом, ласково тронув Улисса за плечо, как еще одно крепкое дерево, предназначенное для суровых волн, она удалилась к себе в грот, где весь день, взяв в руки золотое веретено с пряслицем, пряла и пела.

С ликованием и радостью ударил топором Улисс по первому крепкому дубу, который застонал. И тут же весь остров наполнился стонами других деревьев, падающих от ударов нечеловеческой силы. Дремавшие в тиши здешних мест ласточки, встревоженно и громко крича, сбились в стаи и поднялись в воздух. Ленивые, спокойно текущие ручейки, охваченные странным ознобом, побежали в тростниковые заросли и, уйдя под землю, питали корни ольхи. За один только день ловкий Улисс повалил двадцать пять деревьев: дубов, сосен, тика, черных тополей — и все, очистив от коры и веток, сложил на песке.

Усталый, со взмокшей от пота шеей и грудью, вернулся он в грот, чтобы утолить жестокий голод и жажду холодным пивом. Никогда еще не был Улисс столь прекрасен и столь желанен для бессмертной Калипсо, как сегодня… Ночь была уже на пороге, и, возлежа на дорогих мехах, она, не испытывающая усталости, жаждала его крепких рук, поваливших двадцать пять деревьев.

Так трудился Улисс три дня.

А Калипсо, восхищенная удивительной силой героя, которая сотрясала остров, помогала ему, принося в своих изнеженных руках веревки и бронзовые гвозди. По ее же приказу отложившие свое изящное рукоделье нимфы ткали крепкую ткань для паруса, который должны были надувать благоприятные ветры. Почтенная домоправительница наполняла мехи крепким вином, готовила богатую провизию, рассчитанную на трудный путь. Меж тем плот был почти готов: хорошо пригнаны бревна, сделано возвышение, над которым поднялась мачта, вытесанная из сосны, но крепкая и гладкая, как слоновая кость. Каждый вечер, сидя на скале в тени деревьев, Калипсо созерцала труд удивительного конопатчика, — который яростно стучал молотком и радостно пел песни гребцов. А легкие на ногу нимфы, уклоняясь от работы, потихоньку приходили на берег и, прячась за деревьями, смотрели блестящими от вожделения глазами на смертного, который гордо и в одиночестве строил на пустынном берегу свой плот.

IV

Рано утром четвертого дня Улисс закончил обтесывать весло, которое оплел ольхой, чтобы лучше отражать натиск волн. Потом для балласта принес земли и отполированных морем камней, с нетерпеливой радостью прикрепил к верхней рее сшитый нимфами парус и при помощи рычага, прилагая нечеловеческие усилия, покатил на тяжелых бревнах-катках огромный плот к пенящейся волне. Мускулы его напряглись, вены вздулись, казалось, сам он сделан из бревен и веревок. Когда часть плота закачалась на волне, Улисс воздел к небу блестящие от пота руки и возблагодарил бессмертных богов.

И вот, когда сооружение плота было завершено и близился благоприятный для отплытия вечер, великодушная Калипсо повела Улисса к прохладному гроту через луга, поросшие фиалками и анемонами. Своими божественными руками искупала она его в перламутровой бухте, умастила чудодейственными эфирными маслами, надела на него расшитую шерстью красивую тунику, накинула ему на плечи непромокаемый плащ и усадила за стол, уставленный самыми полезными и изысканными земными кушаньями, чтобы герой мог утолить свои голод. Улисс, спокойно и молчаливо улыбаясь, с терпеливым великодушием принимал нежные заботы Калипсо.

Потом, взяв волосатую руку Улисса и с удовольствием ощущая появившиеся на его ладонях мозоли, богиня повела его на берег, туда, где бревна крепко сколоченного плота тихо и ласково лизала волна. На поросшей мхом скале они немного передохнули. Остров, как никогда, был безмятежно красив, море, как никогда, было сине, а небо — ласково. Ни свежая вода Пинда, испитая в тяжком походе, ни золотое вино с виноградников на холмах Хиоса не были столь приятны, как этот насыщенный ароматами воздух, созданный богами для богини, которая им дышала. Вечная свежесть деревьев, проникая в сердце, казалось, просила, чтобы стволов их коснулись ласковые пальцы. Все звуки: журчание ручейков, текущих среди трав, шум набегающих на песчаный берег волн, пение укрывшихся в тени густых ветвей птиц — уносились куда-то ввысь и, исполненные гармонии, напоминали священную музыку далекого храма. Великолепные цветы ловили рассеянные лучи солнца. От тяжести плодов во фруктовых садах и хлебов, созревших в полях, казалось, остров вот-вот уйдет на дно морское.

Сидя рядом с Улиссом, Калипсо тихонько вздохнула и заговорила с улыбкой:

— О благородный Улисс, у меня нет сомнений, что ты уедешь. Тобою руководит желание вновь увидеть твою Пенелопу и нежно любимого Телемаха, которого ты оставил на руках у кормилицы, когда Европа пошла войной на Азию, и который теперь, должно быть, сжимает в своей руке грозное копье. Ведь старая любовь, у которой глубокие корни, всегда дает цветок, пусть даже грустный. Но скажи, если бы в Итаке не ждала тебя твоя супруга, которая днем ткет, а ночью распускает сотканное, и не тосковал по тебе твой сын, устремив неустанный взгляд на море, покинул бы ты, о самый хитроумный из мужей, мир и покой этого острова, его изобилие и неземную красоту?

Улисс, воздев свою мужественную руку, как это он делал на ассамблеях царей у стен Трои, когда старался, чтоб его правота проникла в людские души, сказал:

— О богиня, не будь в обиде на то, что я скажу! Даже если бы не существовали милые моему сердцу Пенелопа и Телемах и у меня не было бы царства, я все равно радостно бросился бы, не боясь гнева богов, навстречу опасности, которая подстерегает меня на море! Потому что, если правду говорить, о прославленная богиня, мое сердце пресытилось всем этим, для него мир, покой и неземная красота невыносимы. Ну подумай только, Калипсо, за семь лет, что я здесь, я ни разу не видел, как желтеют листья на деревьях, и уж тем более, как они опадают. Ни разу это сверкающее чистое небо не затянули темные тучи, ни разу я не испытал удовольствия согреть озябшие руки у огня и не услышал, как в горах бушует буря. Все эти великолепные цветы на длинных стеблях такие же, как восемь лет назад, когда ты в мое первое утро на острове показывала мне эти вечные луга. Больше того, я возненавидел лилии — меня печалит их неизменная белизна! Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как стараются не видеть черных гарпий, от этих ласточек, бесконечные и однообразные полеты которых мне наскучили. Сколько раз я укрывался в глубине твоего грота, чтобы не слышать этого нежно-назойливого журчания всегда прозрачных ручейков. Подумай, Калипсо, ведь на твоем острове нет ни болота, ни гниющего пня, нет падали, над которой кружились бы мухи. О Калипсо, семь лет, семь ужасных лет я лишен был труда, мужества, борьбы и страданий… Не гневайся, богиня! Но я мечтаю увидеть согнувшегося под тяжкой ношей человека, волов, тянущих плуг, поспоривших на мосту мужей, молящие о милосердии руки матери, охваченной горем, хромого нищего с палкой, просящего подаяния у городских ворот… Нет, не могу я более выносить этот безмятежный покой! Я горю желанием разбить, запачкать грязью, заставить гнить все вокруг. О бессмертная Калипсо, я мечтаю о смерти!

Недвижно, с недвижно лежащими на коленях руками, прикрытыми шафранным покрывалом, слушала богиня жалобы пленного героя, улыбаясь своей безмятежной, божественной улыбкой… А тем временем на холме появились нимфы, они шли, придерживая округлыми руками стоящие да головах сосуды с вином и неся кожаные мешки с провиантом, который досточтимая домоправительница приказала доставить на плот. Молча положил Улисс на высокий край плота доску. Когда же легкие нимфы, звеня золотыми браслетами на белых щиколотках, пошли по ней, сердце Улисса, который, видя изобилие внимательно считал мехи и мешки, радостно забилось. После того как все мешки и мехи были привязаны к плоту, нимфы сели на песчаном берегу вокруг Калипсо, страстно желая увидеть расставание богини и Улисса и искусство героя держаться на хребте волны… Но вдруг в широко раскрытых глазах Улисса вспыхнул гнев. Скрестив сильные руки, он зло молвил:

— О Калипсо, вправду ли ты считаешь, что на моем плоту все, что должно на нем быть, и я могу поднять парус и выйти в море? Где же твои богатые дары, которые я должен увезти с собой? Семь лет, семь тяжких лет я был достойным гостем твоего острова, твоего грота, твоего ложа… Разве не всегда бессмертные боги в час прощания одаривают по заслугам своих гостей? Где же твои щедрые дары, о Калипсо, те, что мне полагаются по законам земли и неба?

Богиня улыбнулась, величественно-спокойная, и тихо произнесла то, что легкий ветерок тут же унес на своих крыльях:

— О Улисс, ты действительно самый корыстолюбивый среди смертных и самый недоверчивый, если думаешь, что богиня оставит своего возлюбленного без подарков. Успокойся, хитроумный герой… Богатые дары мои щедры и великолепны.

И вправду по склону холма уже шли другие нимфы, тоже легкие и тоже в развевающихся одеждах, но они несли в руках драгоценности, которые сверкали на солнце. Улисс пожирал глазами их блеск, протягивая к ним руки… А когда нимфы стали подниматься на плот по скрипящей доске, он принялся считать, оценивая все: скамеечки из слоновой кости, куски расшитых золотом тканей, бронзовые резные сосуды, инкрустированные драгоценными камнями щиты.

Золотой сосуд, который несла на плече последняя нимфа, был так красив, что Улисс остановил ее, взял сосуд в руки, прикинул вес и, внимательно осмотрев, звонко засмеялся и гордо крикнул:

— А ведь и впрямь это чистое золото!

Как только все драгоценности были сложены на плоту и крепко-накрепко привязаны к широкой скамье, беспокойный Улисс, схватив топор, разрубил веревку, которой плот был привязан к стволу дуба, и прыгнул на его высокий край, возле коего пенилось море. И только тогда вспомнил он, что не поцеловал на прощанье достойную и прекрасную Калипсо! Быстро скинув плащ, он кинулся в пенившиеся воды, побежал по песчаному берегу и запечатлел поцелуй на священном челе богини. Она легонько тронула его крепкое плечо:

— О, сколько бед тебя ожидает, несчастный! Остался бы ты у меня, на моем острове бессмертия, в моих совершенных объятиях…

С громким криком Улисс отступил от нее:

— О богиня, твое совершенство — самое непоправимое и высшее зло!

И, преодолев волну, бросился к спасительному плоту, быстро вскарабкался на него, распустил парус и, рассекая море, двинулся навстречу подвигам, бурям, опасностям, нищете, навстречу радости, которую получают оттого, что в мире несовершенно.

Напечатать Напечатать     epub, fb2, mobi



  • http://smartfiction.ru Alex Gusev

    Перевод — Лилиана Иоганес-Эдуардовна Бреверн