Седьмая курица. Саки

— Не ежедневная рутина удручает меня, — с горечью произнёс Бленкинтроп, — а то, как скучно и однообразно течёт моя жизнь во внеслужебные часы. Ничего интересного со мной не происходит, ничего замечательного или необычного. Даже те пустяки, которые увлекают меня, похоже, не интересуют других. Да взять хоть то, что растёт в моем огороде.

— Это ты о картофелине весом больше двух фунтов? — спросил его приятель Горворт.

— А я разве говорил тебе о ней? — удивился Бленкинтроп. — Сегодня утром я о ней в поезде рассказывал. Я не знал, что и тебе об этом известно.

— Если быть точным, ты говорил мне, что она весит чуть меньше двух фунтов, но я делаю поправку на то, что некоторые овощи, равно как и свежая рыба, имеют загробную жизнь, когда их рост не прекращается.

— Ну вот, и ты туда же, — горестно вздохнул Бленкинтроп. — Все вы только и можете, что смеяться надо мной.

— Да ведь дело в картофелине, а не в нас, — сказал Горворт. — Ну нельзя это воспринимать с интересом, потому что это ничуть не интересно. У тех, с кем ты каждый день ездишь на поезде, точно те же проблемы, что и у тебя. Они ведут заурядную жизнь и не очень-то интересны сами себе, и уж наверняка не собираются восторгаться повседневной жизнью других. Попробуй рассказать им что-нибудь неожиданное, любопытное, занимательное, что случилось с тобой или с кем-то из твоей семьи, и ты тотчас почувствуешь интерес с их стороны. Они станут рассказывать о тебе всем своим знакомым, чувствуя при этом что-то вроде гордости. «Некто Бленкинтроп — я с ним близко знаком, он недалеко от меня живёт, — так вот, нес он как-то домой омара на ужин, и тот взял и отхватил ему два пальца! Врач говорит, придётся теперь отрезать всю руку». Вот это разговор высшего порядка! И представь себе, что человек приходит в теннисный клуб и говорит: «Я знаю одного человека, который вырастил картофелину весом два фунта с четвертью».

— Дорогой ты мой, — нетерпеливо проговорил Бленкинтроп, — да не тебе ли я только что рассказывал, что со мной никогда ничего из ряда вон выходящего не происходит?

— А ты придумай что-нибудь, — сказал Горворт.

Получив в свое время в школе награду за отличное знание Священного Писания, он усвоил, что следует быть менее разборчивым в средствах, чем те, с кем вращаешься в одном кругу. Многое, разумеется, можно простить человеку, который на ранней стадии жизни способен перечислить семнадцать деревьев, упоминаемых в Ветхом Завете.

— Что, например? — спросил Бленкинтроп несколько раздражённо.

— Вчера утром в курятник забралась змея и умертвила шесть кур из семи, сначала загипнотизировав их, а потом, когда они сделались беспомощными, каждую укусила. Седьмая курица была какой-то французской породы, из тех, у которых перья совсем закрывают глаза. Она не поддалась гипнозу, налетела на то, что ей показалось змеёй, и склевала ее до последнего кусочка.

— Спасибо, — сухо проговорил Бленкинтроп. — Неплохо придумано. Согласен, что если бы такое и вправду произошло в моем курятнике, то я бы гордился тем, что могу рассказать людям интересную историю. Однако предпочитаю придерживаться фактов, даже если это скучные факты.

И все же он задумался над историей с седьмой курицей. Он воображал себе, как рассказывает ее в поезде, а его попутчики жадно внимают ему. Где-то в подсознании сами собой стали возникать всякие мелкие подробности, и он принялся обдумывать, как бы сделать рассказать поинтереснее.

Задумчивость по-прежнему владела им, когда на следующее утро он занял своё место в поезде. Напротив него сидел Стивенхэм, снискавший всеобщее уважение в силу того обстоятельства, что его дядя испустил дух во время голосования на парламентских выборах. Это случилось три года назад, однако к Стивенхэму до сих пор продолжали обращаться по всем вопросам внутренней и внешней политики.

— Привет, ну как там гриб-гигант или что там у тебя?

Вот и весь интерес, который выказали Бленкинтропу попутчики.

Юный Дакби, которого он тихо недолюбливал, быстро завладел всеобщим вниманием, поведав о постигшей его утрате.

— Вчера вечером громадная крыса утащила у меня четырёх молоденьких голубей. Ну и чудище, должно быть, это было, судя по дырке, которую она прогрызла в голубятне.

Крысы нормальных размеров, казалось, никогда не совершали хищнических набегов в этих краях, все были громадными.

— Какая наглость, — продолжал Дакби, видя, что ему удалось возбудить внимание и интерес аудитории, — одним махом утащить четырёх птенцов! Это ж надо!

— А в мой курятник вчера днем забралась змея и умертвила шесть куриц из семи, — произнёс Бленкинтроп голосом, который показался ему едва знакомым.

— Змея? — заинтересованно воскликнули все хором.

— Загипнотизировала их одну за другой, не спуская с них своих страшных глаз, а потом, когда они сделались беспомощными, принялась кусать их. Сосед не мог позвать на помощь — он прикован к постели, — но видел все из окна своей спальни.

— Не может быть! — заговорил на все лады хор.

— Но самое интересное — это то, как повела себя седьмая курица, та самая, которая не была умерщвлена, — продолжал Бленкинтроп, неторопливо закуривая.

Робость покинула его, и он начал осознавать, что стоит только набраться мужества и начать, как ложь покажется лёгкой и доступной.

— Шесть загипнотизированных куриц были миноркской породы, а седьмая — гуданской, с пучком перьев, прикрывающим глаза. Она вообще змею не видела, поэтому понятно, что в отличие от других гипнозу не поддалась. Она только видела, что на земле что-то извивается, подошла и заклевала это до смерти.

— Вот это да! — воскликнули все хором.

В продолжение последующих дней Бленкинтроп узнал, как мало значит утрата самоуважения для того, кто добился признания. Его история попала на страницы одной из газет, посвящённых вопросам птицеводства, а оттуда перекочевала в один из ежедневных листков в качестве информации, представляющей всеобщий интерес. С севера Шотландии некая дама прислала письмо, в котором поведала о подобном же происшествии. Она явилась свидетельницей того, как повстречались горностай и шотландский тетерев. Кажется, ложь почему-то гораздо менее предосудительна, когда ею можно прикрыться.

Какое-то время интерпретатор истории про седьмую курицу сполна услаждался своей новой репутацией фигуры значительной, человека, который принял непосредственное участие в удивительных событиях, происшедших при его жизни. Но потом он почувствовал себя несколько неуютно, будучи отодвинут на задний план вследствие неожиданного преуспеяния сделавшегося важным лицом Смита-Пэддона, своего ежедневного попутчика, младшую дочку которого задел автомобиль, принадлежавший актрисе театра музыкальной комедии. Самой актрисы в тот момент в машине не было, но она появилась на многочисленных фотографиях в иллюстрированных изданиях, и со страниц журналов она интересовалась здоровьем Мейзи, дочери Эдмунда Смита-Пэддона, эсквайра. Увлеченные этой историей попутники Бленкинтропа обнаружили едва ли не неучтивость, когда тот попытался объяснить им, почему не пускает в свой курятник ни змей, ни соколов.

Горворт, которому он тайком излил душу, дал ему тот же совет, что и прежде.

— Придумай что-нибудь.

— Да, но что?

В вопросе послышалась готовность дать на него ответ, что свидетельствовало о значительном сдвиге нравственной позиции.

Спустя всего лишь несколько дней Бленкинтроп пересказал всегдашним попутчикам главу из истории своей семьи.

— Странная вещь приключилась с моей тётушкой, с той, что живёт в Париже, — начал он. (У него было несколько тетушек, но географически все они были разбросаны по Большому Лондону.) — На днях, отобедав в румынской дипломатической миссии, она села посидеть на скамью в Буа.

Каким бы живописным ни стал рассказ вследствие притянутого за уши дипломатического «блеска», с этого момента он уже не воспринимался как летопись текущих событий. Горворт предупреждал своего ученика, что так и случится, однако энтузиазм, присущий всем ученикам, взял верх над осмотрительностью.

— Ее чуточку клонило ко сну, — видимо, на нее подействовало шампанское, которое она не привыкла пить в середине дня.

Сдержанный ропот восхищения охватил слушателей. Тетушки Бленкинтропа не привыкли пить шампанское даже в середине года, рассматривая его исключительно как аксессуар к Рождеству и Новому году.

— Какое-то время спустя проходивший мимо неё некий представительный господин остановился, чтобы закурить сигару. В этот момент сзади к нему подошёл молодой человек, вынул шпагу из трости и нанес ему с полдюжины ранений. «Мерзавец, — крикнул он своей жертве, — вы меня не знаете! Я Анри Летюрк». Пожилой мужчина вытер кровь, заливавшую его одежду, обернулся к нападающему и произнес: «И с каких это пор преднамеренное убийство считается поводом для знакомства?» После чего закурил-таки сигару и пошел прочь. Моя тётушка намеревалась было позвать полицию, но, увидев, с каким равнодушием главное лицо этой истории восприняло происшествие, она почувствовала, что вмешательство с ее стороны может показаться дерзостью. Разумеется, вряд ли нужно говорить о том, что все это она приписала действию тёплого, нагоняющего дремоту дня и шампанского из дипломатической миссии. Но самое удивительное в моем рассказе впереди. Спустя две недели в той же части Буа шпагой, вкладывающейся в трость, был заколот управляющий банком. Его убийцей был сын уборщицы, когда-то работавшей в этом банке. Управляющий уволил ее с работы за хроническое пристрастие к спиртному. Убийцу звали Анри Летюрк.

С этого момента Бленкинтропа со всеобщего молчаливого согласия признали как своего Мюнхгаузена. Его попутчики не жалели усилий, ежедневно вызывая его на разговор, всякий раз являвшийся испытанием их доверчивости. Бленкинтроп, убаюканный неверно истолкованным вниманием впечатлительной аудитории, старался изо всех сил и обнаруживал изобретательность, удовлетворяя ее требование услышать нечто невероятное. Дакби рассказал забавную историю о ручной выдре, для купания которой в саду был устроен бассейн. Она принималась тревожно скулить, когда вода в нем поднималась выше обычного уровня. Однако история эта явилась лишь жалкой пародией на более изощрённые усилия Бленкинтропа в жанре рассказа. И вот пришло возмездие.

Возвратившись как-то вечером домой, Бленкинтроп застал свою жену за картами.

— Старый добрый пасьянс? — осведомился он.

— Нет, дорогой, это не просто пасьянс, а его вариант, известный под названием «мертвая голова», самый сложный из всех. Он у меня никогда не получался, и я бы очень испугалась, если бы сумела разложить его. Моя мама сделала это только один раз за всю свою жизнь — она тоже этого боялась. Ее тетушке пасьянс удался один раз, и в следующую же минуту она умерла от чрезмерного волнения, и у моей мамы всегда было такое чувство, что она умрёт, если его разложит. Она умерла в ту же ночь, когда сумела сделать это. Она, правда, в то время плохо себя чувствовала, но все-таки это странное совпадение.

Спустя несколько минут жена позвала его:

— Джон, я так боюсь, он у меня почти получился. Только пятёрка бубен держит меня в конце. Мне казалось, что я уже разложила его.

— Так у тебя же все получится, — сказал Бленкинтроп, подойдя к ней, — если трефовую восьмёрку положить на эту девятку, а пятерку перекинуть на шестерку.

Жена торопливо, дрожащими пальцами поменяла местами карты, как он ей и советовал. После чего последовала примеру своей мамы и тетушки.

Бленкинтроп искренне любил свою жену, однако, несмотря на утрату, одна мысль не давала ему покоя. Что-то необычное, настоящее наконец вошло в его жизнь. Теперь это уже не были серые бесцветные будни. В воображении его уже складывались газетные заголовки, могущие достойно отразить случившуюся с ним трагедию. «Сбылось наследственное предчувствие». «Пасьянс „мертвая голова“: карточная игра, оправдывающая своё зловещее название в продолжение трёх поколений». Он подробно описал роковое происшествие и отослал рассказ в «Эссекский наблюдатель», редактор которого был его приятелем, а другому своему приятелю он пересказал историю вкратце, чтобы тот передал ее в редакцию дешёвого ежедневного листка. Однако в обоих случаях на пути осуществления честолюбивых устремлений роковым образом вставала его репутация выдумщика. «Грешно рассказывать небылицы в скорбную минуту», — согласились меж собой его друзья, и в разделе новостей местной газеты появилось краткое выражение соболезнования по поводу «неожиданной кончины жены нашего уважаемого соседа мистера Джона Бленкинтропа, последовавшей в результате сердечного приступа» — вот и все, во что воплотилась его мечта о широкой известности.

Бленкинтроп отошёл от общества своих былых попутчиков и предпочел ездить в город более ранним поездом. Иногда он еще пытается заручиться сочувствием и вниманием случайного знакомого, в подробностях рассказывая тому об исполнительском мастерстве своей любимой канарейки или о невероятных размерах выращенной им свеклы. Он, однако, не признает в себе более человека, о котором когда-то говорили как о хозяине седьмой курицы.

Напечатать Напечатать     epub, fb2, mobi



  • http://www.facebook.com/nikitarudavka Nikita Rudavka

    Хорошо слова мостит, по ниточке)