Зацепившиеся за мелководье обломки айсбергов хорошо просматривались со стороны лагуны и казались стоящими на земле, в коротких переулках, обращенных к Ледовитому океану.

Солнце висело в небе в любое время суток: то над мысом Биллингса, то прямо над морем, то отражалось в зеркалах тундровых озер. Ветра не было. Море лежало спокойное, величавое, безмолвное.

Я сидел в маленькой комнатке, обращенной окнами на морской берег, и писал. Кто-то постучал в дверь.

В комнату вошел высокий, седой, но еще стройный старик. Нарядная кухлянка, окрашенная охрой и отороченная кожаными лентами, придавала ему торжественный и важный вид. Это был Вээмчурмычейвын-Чеко. Одна половина имени старика значила Ходящий Пешком по Берегу Реки, вторая — Наконечник Стрелы. Он веско произнес:

— Я пришел тебя пригласить…

Я вскочил со стула, одернул на себе пиджак и сделал серьезное и значительное лицо.

— …на похороны, — закончил Чеко.

Приглашение было для меня так неожиданно, что я не сдержался и разочарованно протянул:

— Куда вы меня приглашаете?

Вээмчурмычейвын-Чеко поглядел в окно и сказал:

— Хороним достойного человека. Ты не думай, что мы будем это делать по-старинному, по-шамански. Нет! Мы хороним по-новому, в ящике… Кроме того, будет хорошее угощение. Из тундры привезли оленье мясо. Ты, наверное, не ешь его в Ленинграде?

Заметив, что я еще колеблюсь, старик выложил последний козырь:

— И водка будет, — Чеко показал помятую бумажку, на ней наискось красным карандашом была начертана резолюция: «Выдать!»

Через несколько минут я шел со стариком по улице селения. Мы шагали вдоль аккуратно и ровно поставленных домиков, обращенных входами к закату. Искрились отполированные солнечными лучами грани айсбергов, блестела ровная водная гладь моря и лагуны. Торжественная, до звона в ушах, тишина заполняла высокое небо с далекими перистыми облаками.

— Хорошо, — тихо промолвил Чеко, оглядев небосвод и резко торчащий в море черный мыс Биллингса.

Я вспомнил: если в день чьей-то смерти стоит хорошая погода — значит, уходящий через облака не имеет зла на оставшихся в живых, а каждый из провожающих может рассчитывать на то, что умерший взял с собой часть его недугов.

Домик, куда мы пришли, стоял у самого берега, рядом с синей ледяной громадой. На завалинке сидели люди. Мужчины сосредоточенно курили и приглушенно переговаривались. Ни подавленности, ни черного горя в глазах. Люди были преисполнены великого почтения к событию. Человек умирает, чтобы в будущем воплотиться в ком-то в лучшем виде и исправить ошибки, совершенные в первой жизни. Такие взгляды существовали у моих сородичей в годы моего детства. Каково же у них отношение к смерти нынче?

Мы прошли через кухню с жарко топившейся печью и очутились в небольшой комнате, казавшейся еще меньше от множества людей. На двух табуретках стоял обитый красной материей гроб. Я увидел черное, худое, остренькое личико с задорно вздернутым носом. Умершая, по всей видимости, «была в таком возрасте, когда смерть — желанный берег. Гроб стоял под единственным в комнате окном и хорошо был виден. Но на него мало обращали внимания; глаза людей притягивались к столу, на который расторопные женщины ставили угощение.

Было бы несправедливо сказать, что в комнате не было плачущих. Нет, и такие были. Это те, кто впервые входил в комнату. Женщины обращали взор на покойницу, тихо подвывали, а мужчины усердно терли глаза, вызывая красноту и скупую мужскую слезу.

Меня усадили на почетное место, между покойной и столом с поминальным угощением. Чеко уселся рядом и принялся рассказывать о той, которая уходила от нас через облака.

— В молодости каждый из нас хотел, чтобы Вааль выбрала в мужья именно его. Речи не могло быть о том, чтобы похитить ее или насильно увести в свою ярангу. Родители ее были стары, и Вааль всем заправляла в хозяйстве — она была в за мужчину, и за каюра, вдобавок отлично шила. Взяла она мужа сама: парня из обедневших оленных людей. Тихий был человек, но работящий. Пошли дети один за другим, и все дочери. Муж скоро помер. Неопытный он был в морской охоте. Провалился под лед, потом мокрый шел сквозь пургу, пока не рухнул, промерзший насквозь. Осталась Вааль одна с четырьмя дочерьми. Мы ей помогали, как могли. Находились мужчины, которые были готовы пойти к ней в ярангу мужем, но Вааль всем отказывала. Шить она была великая мастерица. У мыса Биллингса тогда стоял со своей шхуной «Мод» капитан Амундсен. Вааль сшила ему кухлянку, торбаса, чижи и меховую шапку. Норвежец радовался как ребенок и говорил, что на всем Ледовитом побережье никто ему так не угождал, как Вааль. И правда: ни одна женщина не могла по мастерству сравниться с ней. Если уж она сшила непромокаемый плащ из моржовых кишок, то это действительно был непромокаемый плащ, а не что-то другое. Или торбаса… Ноги в обуви Вааль становились как бы сильнее, быстрее. Она не старалась навешивать на одежду украшения: кисточки, полоски кожи. Только немного. Но это немногое выглядело красиво. Может быть, в жизни Вааль на первый взгляд и не было ничего особенного, но она просто и достойно прожила свою жизнь… А это тоже нелегко.

Чеко примолк.

Я уже с интересом посмотрел на профиль покойной, выступающий над краем кумачового гроба. На тумбочке у изголовья лежали вещи, которые она брала с собой: белая фарфоровая чашечка, палка для выделывания шкур, набор наперстков, игольник, огрызок химического карандаша, которым метят шкуру для раскроя. Рядом на табуретке в коричневом футляре красовалась электрическая швейная машинка «Тула». Я обернулся к Чеко и с удивлением спросил:

— Неужели и эта машинка пойдет вместе с ней через облака?

— Ты правильно догадался, — с удовольствием заметил Чеко. — Ведь у нас так водится: человек берет с собой туда, — он показал пальцем на потолок, — то, чем он жил на земле. Вот ты умрешь, наверное, вместе с тобой положат не одну авторучку, а может быть, даже настоящую пишущую машинку? А?

Заметив на моем лице неодобрение, Чеко твердо сказал:

— Она это заслужила. Ты бы видел ее руки. Пальцы исколоты иглами! Только на склоне своей жизни она получила такое чудо. Чуть ногой нажмешь — и строчка течет как новорожденный ручеек. Удовольствие было смотреть… Ты должен помнить наш обычай. Иначе как же там? — он снова показал на потолок.

Трудно было ему возражать. Действительно, по старому обычаю умерший брал с собой в ту жизнь все необходимое. Если это был охотник, вместе с ним клали ружье, копье или другое оружие. На старинных чукотских кладбищах вперемежку с черепами можно увидеть копья, гарпуны, винчестеры, курительные трубки, кружки, чашки, палки для дубления шкур и всякие нужные в хозяйстве вещи. Но электрическая швейная машинка!

Приготовления к поминальному пиршеству закончились. Чеко взял меня за локоть и подвел к столу. Рядом с блюдами с вареным оленьим мясом возвышались две бутылки шампанского и остроконечная посудина с кубинским ликером.

Все молча выпили и принялись за мясо. Старики вполголоса продолжали вспоминать добрые дела покойной, а у меня из головы не выходила эта злосчастная электрическая швейная машинка.

Я старался думать о другом, настраивал себя на размышления о том, что придет время, и я буду лежать в гробу, и люди будут меня снаряжать в путешествие через облака. Вообще думать о собственных похоронах — дело трудное, а тут еще мой взор то и дело обращался к коричневому футляру, к электрической машинке, которая тоже должна была пойти дорогой уходящих из жизни.

И у меня мелькнула мысль, идея, которая, на мой взгляд, могла спасти машинку от погребения и оставить ее на пользу живущим.

Я незаметно подтолкнул Чеко и шепотом сказал:

— Машинка-то электрическая…

— Совершенно верно, — кивнул Чеко.

— Поэтому ее нельзя хоронить вместе с ней… — я показал на гроб.

— Это почему же? — насторожился Чеко.

— Потому что машинка электрическая, — серьезным тоном повторил я.

Чеко некоторое время пристально смотрел на меня, не понимая, что же я хочу этим сказать. Я решил внести ясность и, показав глазами на потолок, произнес:

— Ведь там электричества нет. Куда она будет втыкать вилку?

Такого старик не ожидал. Он как-то странно посмотрел на меня. Плечи его опустились, и весь он словно обмяк. Мне стало его жалко.

— А почему ты уверен, что там, — Чеко кивнул на потолок, — нет электричества? Ты что, там бывал?

— Нет, конечно, не был, — пробормотал я, — но уверен, что электричества там нет.

Не вступать же мне в спор со стариком и не доказывать ему, что, по моему представлению и по авторитетному мнению науки, там вообще ничего нет, не то, что электричества.

— А я думаю, наоборот, — торжествующе произнес Чеко. Да ты только вспомни, сколько там настоящих людей! Это они создавали наш колхоз. Кавратагин, Амтын, Нири, Кмой, Чеваро — это были первые большевики нашего села. Все, которые здесь сидят, хорошо помнят, как Амтын ездил в Анадырь просить, чтобы в наше селение провели электричество. Тогда мы все еще жили в ярангах, о домах только мечтали. Рядом с нами строили полярную станцию. Там поставили ветродвигатель и протянули в наши яранги провода. Многие не верили, что ветер будет зажигать свет. Я тоже сомневался, но вслух не говорил, потому что собирался в партию. Ты бы видел, что было, когда в наших темных, задымленных пологах загорелись лампочки! Это было настоящее чудо! Потом Амтына выбрали председателем нашего колхоза. За всю свою жизнь я не знал лучшего человека. Теперь ты должен согласиться со мной: если Амтыну удалось провести электричество в наших трудных земных условиях, то уж там, — Чеко бросил взгляд на потолок, — ему будет легче. Все же опыт есть у человека.

Чеко замолчал и взял в руки стакан с кубинским ликером.

Мы выпили молча.

Мужчины вынесли легкий гроб и установили на нарту, стоявшую наготове у дома. Похоронная процессия двинулась на кладбище. Впереди шла дочь умершей и несла сколоченный из фанеры обелиск с красной звездочкой, за ней — родственники и Чеко с электрической швейной машинкой «Тула».

По-прежнему ярко сияло солнце, отражаясь от морской глади, от граней айсбергов. Высоко в небе сквозь перистые облака чертил свой след реактивный самолет.