Дети играли в похороны. Маленький темноволосый мальчик лет шести лежал в ящике из-под апельсинов на краю ямы, полной сухой листвы. Глаза у него были закрыты, скрещенные руки покоились на груди. Ящик был ему не по росту, пришлось согнуть ноги в коленях и вывернуть их набок, чтобы казаться совсем плоским и как можно больше походить на мертвеца.

Коренастая девочка не старше десяти лет, круглолицая, смуглая, держала конец скакалки, пропущенной под ящиком. Другой ее конец был в руках священника — одного роста с девочкой худенького светловолосого мальчугана с узким, необыкновенно длинным носом и с большими серыми глазами, вытаращенными от нетерпения. Кухонный фартук, пришпиленный к плечам его свитера, должен был изображать стихарь. Он держал в руках сложенный пополам газетный лист и, будто бы читая по нему, произносил удивительные фразы, подхваченные в церкви или по радио. Выговаривал он их напевно, каким-то особым, напряженно дрожащим голосом — так, как они звучат на службе в англиканской церкви, и упивался величием этих слов и собственным успехом в роли священника.

— Мы подобны траве. Утром она зеленеет, а вечером подсекается и засыхает, и поест нас червь.

У мальчика в ящике дрогнули длинные ресницы, он моргнул. Совсем маленькая беленькая девочка, стоявшая у ящика в качестве плакальщицы, не смотрела на него, она не сводила своих круглых зачарованных глаз с говорившего. Губы у нее то и дело шевелились, когда она старалась повторять за ним его слова.

Священник приостановился, вспоминая, как там дальше, и вдруг возгласил — громко и так же драматически: — Последний наш враг — смерть, ибо она все покорила под ноги свои… Ну давай, Мэг!

Последнее относилось к смуглой девочке, которая внимала ему, тревожно сведя брови, и не отрывала глаз от мальчика в гробу.

— Ну, Мэг! — резко повторил священник, дернув скакалку за свой конец. — Проснись!

Девочка встрепенулась и потянула скакалку. Они приподняли ящик чуть выше в головах, вдвоем двинули его вниз по откосу, и он стал там среди сваленных в яму сухих листьев, жухлой скошенной травы, вялых цветов и папоротника.

Смуглая девочка спросила покойника: — Ну, как ты, Дэвид, ничего? — И священник накинулся на нее с сердитым окриком: — Молчи, Мэг!

— Да я только…
— Он мертвый… сказано тебе, мертвый, не может покойник разговаривать! Оставь его, не приставай. Лежит, и пусть себе лежит, ничего ему не сделается.

Услышав это, Дэвид сжал губы еще плотнее. Священник громко провозгласил: — Посреди суеты мирской подстерегает нас смерть.

И вдруг покойник вылез из ящика. Священник отшвырнул от себя газету и с отвращением крикнул: — Ну вот, вот! Так я и знал.

Выпятив нижнюю губу, мальчуган карабкался вверх по откосу и бросал на старших искоса такие взгляды, которые означают у ребят: «Хоть убейте, а я больше не играю».

— Он испугался, — сказала Мэг. — Ведь говорила я, что он испугается.
— Тогда хватит. Все. Точка! Я думал, ты взаправду хочешь все сделать как полагается. А будешь трястись над этой мелюзгой, тогда…
— Ни над кем я не трясусь. Говорю только, что Дэвид…
— Ладно! Я сказал, хватит! Все!

И он яростно, точно актер, у которого сорвали монолог, швырнул газету на землю. Мэг, негодуя, повернулась к малышке. — Вот Кэт не побоится, правда, Кэт? — Кэт ответила мечтательным тоненьким голоском, будто ее мысли были где-то очень далеко отсюда: — Нет, я не боюсь.

— Да ладно! Ничего у нас не получится!
— От тебя только это и слышишь, — все еще негодующе сказала Мэг. — Ты не хочешь, так я сама ее похороню. Залезай, Кэт. — Малышка тут же легла в ящик, который был ей как раз по росту, скрестила руки на груди и закрыла глаза. Мэг нагнулась за газетой, но священник опередил ее: — Ладно, Кэт… только не забывай, что ты мертвая. Совсем мертвая.

Губы у девочки шевельнулись. Она принимала это условие, но шепотом, как и подобало существу потустороннему.

Заупокойная служба пошла своим чередом. — Человек, рожденный женою, краткодневен; как цветок, он выходит… и опадает… убегает, как тень.

Кэт неслышно повторяла про себя эти слова, и щеки у нее начали медленно розоветь.

Священник подобрал с земли горсть листьев и осыпал ими девочку. Сухой осиновый лист с длинным черенком упал ей на шею, но она лежала точно каменная. — Земля — земле, праху — прах. — Он помолчал, разглядывая великолепную покойницу, потом, победоносно осуществляя свой замысел и все больше и больше упиваясь звуком собственного голоса, затянул нараспев: — Иная слава солнца, иная слава звезд, иная слава луны.

Губы девочки снова шевельнулись, повторяя эти слова. И вдруг лицо у нее сморщилось, подбородок пополз кверху. Она всхлипнула: Между зажмуренными веками блеснула мокрая полоска.

Священник осекся и яростно крикнул: — Тьфу ты пропасть! Теперь-то что?

— Ничего.
— А ну тебя! Вставай сейчас же! Говорил я, что с этой ребятней ничего не получится.
— Я не хочу вставать. Мне нравится.
— Тогда чего же ты ревешь?

Девочка растерянно посмотрела на него из ящика. Она силилась сдержать рыдания, и сухие листья колыхнулись у нее на груди.

— Я сама не знаю.