<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Альберт</first-name><last-name>Мальц</last-name></author>
      <book-title>Человек на дороге</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>Днём, часа в четыре, я миновал мост около городка Гоули в Западной Виргинии и круто свернул к тоннелю, проходившему под железнодорожным мостом. По этой дороге мне уже случалось проезжать — я знал, что меня ждёт впереди, и, подъехав к тоннелю, сбавил скорость примерно до десяти миль в час. Но даже при такой скорости я чуть было не раздавил человека. Вот как это случилось.</p>
<p>Неровное, все в заплатах шоссе, размытое дождем, лившим с раннего утра, стало скользкое, как лёд. В добавление к этому было совсем темно-хмурое небо и настойчиво хлеставший дождь заставил меня зажечь фары. Как только я въехал в тоннель, в противоположном конце показался молочного цвета грузовик. Он свернул в тоннель так круто, что я едва успел заметить его фары. Тоннель был короткий и узкий — только-только разъехаться двум машинам — и громадные передние колеса грузовика в одну минуту очутились на моей половине дороги.<br />
<span id="more-4089"></span><br />
Я дал тормоз. Несмотря на тихий ход, мою машину занесло сначала к грузовику, потом, вслед за быстрым поворотом руля, к стене. Там она остановилась. Грузовик вильнул в сторону, задел у моей машины крыло и промчался по тоннелю в каком-нибудь дюйме от меня. Я увидел мельком напряжённое лицо молодого шофера, с засунутым за щеку куском жевательного табаку, и глаза, прикованные к дороге. Помню, я еще мысленно пожелал ему подавиться этим табаком.</p>
<p>Я дал первую скорость. И вдруг увидел, что перед машиной, в каком-нибудь футе от колеса, стоит человек. Это зрелище меня поразило.</p>
<p>— Фу, чорт! — сказал я.</p>
<p>Первая моя мысль была, что человек вошёл в тоннель после того, как машина остановилась. Раньше его там не было. Потом я заметил, что он стоит ко мне боком, подняв руку, а это означало просьбу подвезти. Войди он в тоннель, когда я уже остановил машину, он шел бы прямо на меня, а не стоял бы, глядя на противоположную стену. Вероятно, я чуть не раздавил его, а он и не подозревал этого. Ему, вероятно, не было никакого дела до меня.</p>
<p>Я весь похолодел и живо представил себе картину: под колёсами лежит изуродованное тело, а я стою над ним, зная, что этого человека сгубила моя машина.</p>
<p>Я крикнул: «Эй!» — Он молчал. Я крикнул громче. Он даже не повернулся. Он стоял неподвижно, держа над головой руку с поднятым кверху большим пальцем. Я испугался. Это напомнило мне один рассказ Бирса, где призрак появляется вдруг на темной проселочной дороге и стоит там на своём одиноком посту.</p>
<p>Клаксон у меня хороший, пронзительный, и я знал, что тоннель усилит звук раза в два. Я опустил руку на маленькую чёрную кнопку и нажал ее изо всех сил. Человек должен был или подскочить на месте или подтвердить мои предположения о призраке.</p>
<p>Ну так вот — призраком он не был, но подскочить тоже не подскочил. И глухота тут была не при чём. Он прекрасно слышал гудок.</p>
<p>Он напоминал человека, погруженного в глубокий сон. Казалось, что гудок разогнал этот сон не сразу, а постепенно, словно сознание спящего было спрятано глубоко в каком-то внутреннем тайнике. Человек медленно повернул голову и взглянул на меня. Он был высокого роста, лет тридцати пяти, с грубоватым, самым обычным лицом — большой мясистый нос, широкий рот. Лицо ничего не говорило. Я бы не назвал его ни добрым, ни злым, ни умным, ни глупым. Оно было мокрое от дождя, а глаза его словно заволокло пеленой. Вот только глаза у него были необычные, — а так, подобные лица можно встретить в шесть часов утра у шахты или при выходе с фабрики, со сталелитейного завода — везде, где труд рабочего тяжел. Я не мог понять, почему у него такие глаза. Это не был остекляневший взгляд пьяного или сумасшедшие глаза припадочной, которую я раз видел. Единственно, кто пришёл мне на ум, — это один мой знакомый, умерший от рака. В последние дни перед смертью глаза у него были такие же мутные, а взгляд отсутствующий, словно прошлая жизнь, приковывая к себе все его мысли, тайно проходила за этой белесой пленкой. И такой же взгляд был у человека, встретившегося мне в тот день на дороге.</p>
<p>Услышав, наконец, мой гудок, он неторопливо обошёл машину и остановился у дверцы. Я ждал, что он хотя бы проявит удивление, увидев машину так близко от себя. Но он был невозмутим. Он шагал неторопливо, спокойно, словно дожидался меня всё это время, потом нагнул голову и заглянул под верх машины.</p>
<p>— Не подвезёте, друг?</p>
<p>Я увидел длинные лошадиные зубы, искрошенные по концам и желтые от никотина. Голос у него был высокий, говорил он в нос, растягивая слова, как это свойственно южанам. В городах Западной Виргинии редко слышишь такую речь. Я решил, что он, должно быть, уроженец горных районов. Я оглядел его костюм — старое кепи, новая синяя рубашка и темные брюки, — все это насквозь мокрое от дождя. Костюм тоже сам по себе мало о чём говорил.</p>
<p>Я, вероятно, углубился в свои мысли, потому что он опять попросил подвезти его. — Я иду в Уэстон, — сказал он. — Вы туда держите?</p>
<p>Я взглянул ему в глаза. Пелена исчезла, и сейчас это были самые обыкновенные глаза — карие и влажные.</p>
<p>Я не знал, что ответить. Мне не хотелось сажать его в машину: этот случай очень неприятно подействовал на меня, и я думал только о том, как бы поскорее уехать из тоннеля, да и от него тоже. Но взгляд у этого человека был терпеливый, почти робкий. Капли дождя стекали по его лицу, он обратился ко мне с просьбой и сосредоточенно ждал моего ответа. У меня язык не повернулся сказать — нет. Кроме того, он возбудил мое любопытство. — Залезайте, — ответил я.</p>
<p>Он сел рядом со мной, положив на колени сверток в коричневой бумаге. Мы выехали из тоннеля.</p>
<p>От Гоули до Уэстона около ста миль по трудной горной дороге — пятимильный подъем на вершину горы, потом пять миль спуска и снова подъем. Дорога извивается, точно змея, и большей частью проходит в таких местах, где с одной стороны утес, а с другой ущелье в тысячу футов глубины, а то и больше. Из-за дождя и камней, сыпавшихся с утесов и загромождавших дорогу, ехать пришлось медленно. Но за эти четыре часа, которые мы провели в дороге, мой спутник сказал слов пять-шесть, если не меньше.</p>
<p>Я несколько раз пытался втянуть его в разговор. Дело в том, что ему не хотелось говорить, вернее, он просто не слышал меня — точно, ответив на мой вопрос, он опять уходил в свой глубокий тайник. Он был похож на человека, у которого все ощущения притуплены морфием. Мои слова, грохот старой машины, непрестанный шум дождя, — все это доносилось до него, как легкое жужжанье, как ничего не значащий голос внешнего мира, не властный пробиться сквозь раковину, в которой жил этот человек.</p>
<p>Как только мы двинулись, я спросил, сколько времени он пробыл в тоннеле.</p>
<p>— Не знаю, — ответил он. — Кажется, долго.</p>
<p>— Чего же вы стояли — прятались от дождя?</p>
<p>Он молчал. Я повторил свой вопрос, на этот раз громче. Он повернул ко мне голову.</p>
<p>— Виноват, вы что-то сказали?</p>
<p>— Да, — ответил я. — Вы знаете, я ведь чуть было не задавил вас в тоннеле.</p>
<p>— Не-ет, — он произнес это слово протяжно, как и подобает уроженцам горных районов.</p>
<p>— Я вас окликнул — вы слышали?</p>
<p>— Не-ет. — Он помолчал. — Я, наверное, задумался.</p>
<p>— Наверно, — сказал я самому себе. — А вы что, плохо слышите?</p>
<p>— Не-ет, — ответил он и отвернулся, глядя прямо перед собой на дорогу.</p>
<p>Я решил продолжать свои расспросы. Мне не хотелось, чтобы он опять ушел в себя. Я хотел, чтобы он разговорился.</p>
<p>— Работу ищете?</p>
<p>— Да.</p>
<p>Он отвечал с видимым усилием. Дело не в том, что ему трудно было говорить, — мешало что-то другое — мешали мысли, отсутствие воли. Он будто не мог связать два мира — свой и мой. Но, отвечая мне, он говорил прямо и толково. Я терялся в догадках. Когда он сел в машину, мне было не по себе. Но теперь любопытство мое разгорелось, и я жалел этого человека.</p>
<p>— А специальность какая-нибудь у вас есть? — Я обрадовался, что можно заговорить на эту тему. Человек сразу становится понятнее, когда узнаешь его ремесло, да и разговор идет легче.</p>
<p>— Я больше на рудниках работал, — сказал он.</p>
<p>«Ну вот, — подумал я, — кое-каких успехов добился».</p>
<p>Но как раз в эту минуту дорога пошла немощеная, колеса увязали в густой грязи, сбиваясь с колеи. Мне пришлось замолчать и устремить все внимание на машину. А когда мы выехали на мощеную дорогу, он снова ушел в себя.</p>
<p>Я опять попробовал втянуть его в разговор. Бесполезно. Он даже не слышал меня. Наконец мне стало стыдно. Этот человек просил только об одном: оставить его в покое. Я понял, что нарушать такое уединение не следует.</p>
<p>Часа четыре мы ехали молча. Для меня эти часы были почти невыносимы. Мне никогда еще не приходилось наблюдать такого оцепенения. Он сидел прямо, устремив глаза на дорогу, а перед его мысленным взором была пустота. Он не замечал меня, не замечал, верно, что сам сидит в машине, он не чувствовал, как его поливает дождем, хлеставшим в кабину. Он сидел, точно каменная глыба, и я только по дыханию догадывался, что мой спутник жив. Дыхание у него было тяжелое.</p>
<p>За всю эту долгую поездку он только раз изменил позу. Его схватил вдруг приступ кашля. Жестокий, лающий кашель сотрясал все его большое тело, он согнулся, точно ребенок в коклюше. Он старался откашляться — мокрота клокотала у него в груди, — но все попытки были тщетны. Я слышал страшный, скрежещущий звук, точно кто-то проводил ему по ребрам холодным металлическим бруском, а он все отплевывался и мотал головой.</p>
<p>Приступ кашля продолжался почти три минуты. Потом он взглянул на меня и сказал:</p>
<p>— Вы уж меня простите, друг. — И только. Он опять замолчал.</p>
<p>Я чувствовал себя ужасно. Временами мне хотелось остановить машину и высадить его. Я придумывал тысячи разных предлогов, чтобы прекратить наше совместное путешествие. Но все-таки не решился сделать это. Меня разбирало любопытство — что такое происходит с этим человеком? Я надеялся, что дорогой, может быть, даже при выходе из машины, он скажет мне или даст какой-нибудь ключ к отгадке. Я вспоминал его кашель и думал, не туберкулёз ли это? Мне приходили на ум случаи сонной болезни, потом один знакомый боксер, совершенно опьяневший от ударов. Но все это было не то.</p>
<p>Казалось, что ничто физическое не может объяснить это непроницаемое страшное молчание, эту напряженную внутреннюю сосредоточенность.</p>
<p>И так час за часом — в темноте, под проливным дождем!</p>
<p>Мы проехали мимо терриконника. Поверхность его искрилась под дождем красными и синими огнями, и эти язычки, словно по волшебству вспыхивающие на черной горе, казалось, привлекли к себе внимание моего спутника. Он повернул голову, глядя на них, но ничего не сказал, и я тоже промолчал.</p>
<p>И снова молчание и дождь! Время от времени — шахтный копер, холодный унылый запах дыма с терриконников и огоньки керосиновых ламп в ветхих лачугах, где ютятся шахтеры. Потом снова темная дорога и бесформенные громады гор.</p>
<p>Мы добрались до Уэстона в восемь часов. Я устал, замерз, проголодался. Я остановил машину у кафе и взглянул на своего соседа.</p>
<p>— Вот и приехали, — сказал он.</p>
<p>— Да. — Я удивился. Оказывается, он знал, что мы приехали в Уэстон, — я этого никак не ожидал. Мне захотелось сделать еще одну, последнюю попытку. — Может, зайдете за компанию? Выпьем кофе.</p>
<p>— Да, — ответил он. — Спасибо, друг.</p>
<p>Его «спасибо» говорило о многом. По тому, как он сказал это, я понял, что ему хотелось выпить кофе, но заплатить за него было нечем; я понял, что он счел это любезностью с моей стороны и был благодарен мне. Я и сам обрадовался, что пригласил его.</p>
<p>Мы зашли в кафе. Впервые с момента нашей встречи в тоннеле в нем появилось что-то человеческое. Он по-прежнему молчал, но я уже не чувствовал в нем прежней замкнутости. Он сел за стойку. Когда подали кофе, он медленно выпил его, держа чашку обеими руками, чтобы согреться.</p>
<p>Как только он кончил пить, я спросил его, не заказать ли ему сэндвич. Он повернул ко мне лицо и улыбнулся. Улыбка эта была мягкая и очень терпеливая. Его широкое, грубое лицо осветилось и сразу стало понятливым, приятным и мягким.</p>
<p>Эта улыбка потрясла меня. Не согрела, а потрясла, — я внутренне весь передернулся. Точно увидел ожившего мертвеца. Мне хотелось крикнуть:</p>
<p>— Бедняга ты, бедняга!</p>
<p>Потом он заговорил со мной. Он все еще улыбался, и я видел его длинные лошадиные зубы, пожелтевшие от никотина.</p>
<p>— Вы ко мне очень добры, друг, я это ценю.</p>
<p>— Пустяки, — пробормотал я.</p>
<p>Он все смотрел на меня. Я знал, что сейчас он заговорит о чем то, и боялся этого.</p>
<p>— Я вас попрошу об одном одолжении.</p>
<p>— Пожалуйста, — сказал я.</p>
<p>Он говорил тихо.</p>
<p>— У меня с собой есть письмо к жене, только пишу-то я неважно. Может, вы будете так добры — перепишите мне его набело?</p>
<p>— Что ж, — сказал я, — с удовольствием.</p>
<p>— Вы, наверно, писать мастер, — сказал он и улыбнулся.</p>
<p>— Да.</p>
<p>Он расстегнул ворот своей синей рубашки. Под грубым шерстяным бельем у него было приколото письмо. Он дал его мне. Письмо было теплое, влажное, оно впитало в себя сырость промокшей одежды и кисловатый запах тела.</p>
<p>Я попросил у бармена бумаги. Он принес мне один листок. Вот это письмо. Я переписал его, не изменив в нем ни одного слова.</p>
<blockquote><p>
Дорогая жена,</p>
<p>пишу я тебе письмо хотел я кое-что сказать перед уходом, да не сказал вот и пишу сейчас. Это неспроста что меня не принимают в шахту. Я тебе говорил что на руднике работы стало меньше. А это неверно.</p>
<p>Это у меня с тех пор как нашу шахту закрыли и я перешел на работу в тоннеле около моста в том месте, где русло реки повернули к горам. Десятник говорит тех кто работал в этом тоннеле принимать не будут.</p>
<p>Это у меня после того как мы закладывали буры в ту скалу. Там был кварц, а в нем много хрусталя. Все кто в тоннеле работали надышались щелкой хрустальной пылью.</p>
<p>И поэтому все мы заболели. Доктор мне справку дал. Болезнь называется силикоз. От нее легкие покрываются струпьями и дышать нельзя.</p>
<p>От города мы живем далеко и ты ничего не слышала про Тома Прескотта и Хэнзи Мак Кулло, а они третьего дня померли. Я об этом узнал и сходил к доктору.</p>
<p>Доктор говорит у меня такая же болезнь как и у Тома Прескотта поэтому я и кашляю. Легкие у меня все в струпьях. Из тех кто в тоннеле работал человек сто заболело. Вылечиться от этой болезни нельзя и доктор говорит если бы компания выдала нам маски и наладила вентиляцию ничего бы такого и не было.</p>
<p>Вот я и решил уйти потому что доктор говорит месяца через четыре мне помирать.</p>
<p>Может найду где-нибудь работу. Я буду посылать тебе все деньги пока смогу работать.</p>
<p>Я не хочу быть в семье обузой. Поэтому я и ушел.</p>
<p>Ты как перестанешь от меня весточки получать так перебирайся к бабушке в горы в Килни-Ран. Будешь там жить, а она позаботится о тебе и о малыше.</p>
<p>Ну будь здорова и пусть малыш растет подальше от шахт. Не пускай его работать в шахту.</p>
<p>Ты не обижайся что я ушел и не горюй. А когда малыш подрастет расскажи ему что компания со мной сделала.</p>
<p>Я думаю пройдет годок и ты подыскивай себе другого мужа. Ты ведь еще молодая.</p>
<p>Любящий тебя муж<br />
Джек Питкет.
</p></blockquote>
<p>Я отдал ему письмо, и он прочел его. Читал он долго. Потом сложил листок и приколол к нижней рубашке. Лицо у него было приятное и доброе. — Спасибо, друг, — сказал он. Потом тихо добавил, чуть наклонив голову: — Уж очень мне горько, что так получилось. Жена у меня хорошая. — Он помолчал. Потом, словно разговаривая с самим собой, сказал так тихо, что я еле расслышал его слова: — Уж очень мне горько.</p>
<p>Я взглянул ему в лицо. Жизнь медленно покидала его глаза. Они запали и ушли глубоко внутрь, точно пламя свечи, которую уносят в темноту. Зрачки затянулись мутной пеленой. Я снова потерял его. Он ушел от меня в свое горькое мрачное уединение.</p>
<p>Вот и все. Мы сидели у стойки. Я чувствовал только немую боль, жалость и любовь, и холодную глубокую ненависть к тому, что убило его.</p>
<p>Потом он поднялся. Он ничего не сказал мне. Я тоже молчал. Я смотрел на его широкую спину в синей рабочей блузе. Он постоял в дверях и вышел на улицу, в темноту и дождь.</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
