В Лужниках, в ожидании начала митинга под девизом «День Победы порохом пропах…», два старика хоронились под трибуной тренировочного поля от холодного дождя и пили водку.
— Слушай, Матвеич… А это правду болтают, что Иисус Христос был еврей?
— Ты что, сдурел, Кинстинтин?!. Совсем крыша поехала?! Русский он был, православный! Ну надо же такое блямкнуть!.. Как язык-то повернулся, мудило старое! До седых волос дожил…
— О Господи… Да погоди ты, не лайся. Мне это еще когда один человек говорил…
— Небось, сам этот человек твой был из жидов, вот и говорил!
— Вообще-то, конечно, он был из этих… Из явреев. А только фамилие его и имя-очество были абсолютно наши, русские: Табачников Александр Михайлович.
— Правильно! Они завсегда за нашими спинами да именами — чтобы не прознали, кто они в сути своей!.. Нагребут, нагребут от нас, а потом нам же и пакостят!..
— Елки-моталки! Чего от тебя грести-то, голь перекатная? Тебе же пенсии на неделю не хватает! Кто тебе такую пенсию положил? Явреи, что ли? Наливай, шут гороховый… На-ко вот луковку, закуси лучше. А то явреи, вишь ли, ему жисть заедают! Ты явреев этих хоть когда видел? Не разное говно собачье вроде наших, а настоящих явреев?
— А то нет! У меня сосед по квартире — чистокровный жидяра.
— Ну и чё? Напьется, скандалит, рыло тебе по праздникам чистит? Или украдит у тебя чего?
— Ну, ты скажешь! Ничего он не крадит, ничего не скандалит. По воскресеньям маленькую приносит. Я огурца соленого выставлю, капустки… Мы с ним эту маленькую в кухне культурно раздавим…
— Чего ж ты явреев честишь в хвост и в гриву?!. Он к тебе с маленькой, а ты…
— А я не его. Мой яврей — это мой яврей. Он со мной в коммуналке живет и мне уважение оказывает. А вот остальная жидовня разная, которая нашу Россию-матушку на куски продает…
— Кто?!. Кто это Россию-то продает?!. Чего ты мелешь, Матвеич! Да как же тебе не ай-ай-ай?.. Наши, свои русаки и продают. Кому способней, те и торгуют!
— Правильно! Которые наверху, тоже суки хорошие! А только всех этих нерусских — что жидов, что татар, что армяшек там всяких — я лично на дух не перевариваю! Дай-ко я тебе добавлю маленько, Кин-стинтин… Ну, будем здоровы!
— Какое уж теперь здоровье… Теперь и питье только для сугрева. Ну, будь…
— Хлебца-то возьми…
— Не. У меня от него изжога страшенная. Я лучше луковки… Я ее страсть как обожаю! Сызмальства. Помню, совсем еще пацаном был… В сорок четвертом сколько мне было? Вроде восемнадцать уже. Я в БАО служил…
— Это чего такое?
— Батальон аэродромного обслуживания. При авиационной школе, где на летчиков учили. Так вот, мне капитан Табачников Александр Михайлович каждый раз говорил: «Костя…» Он меня завсегда «Костей» звал. Никогда по фамилии. «Костя, — говорит, — чего это от тебя всегда луком несет?» А я ему говорю: «Товарищ капитан, я его очень люблю и от этого никогда не болею».
— А он чё?
— А ничё. Только «ну-ну» скажет, и все. Он у нас начальником ПэДээС был. Парашютно-десантной службы.
— И ты чего, сам с парашютом прыгал, Кинстинтин?
— Бывало, и прыгал. Я ж укладчиком был. А он всех укладчиков парашютов заставлял вместе с курсантами прыгать. Чтобы мы на своей шкуре испытали в воздухе то, чего на земле делали. Дак с нами потом по укладке парашютов никто и сравниться не мог!
— Хорош гусь! Яврей — он и есть яврей. Вас прыгать заставлял, а сам на земле отсиживался.
— Зачем? У него тыща двести прыжков было. Он с чего хочешь прыгал — и с самолетов, и с аэростатов заграждения, и с фигур высшего пилотажа, и затяжными с больших высот, и с малых — самое страшное! Он был мужик — я тебе дам! Помню, раз курсанты-летуны прыгали свой ознакомительный прыжок с тыщи пятисот метров. На курсачей в самолете — смех глядеть! Пока идет набор высоты — все такие веселые, сам черт не брат! А как глянут на указатель высоты, так уже начиная с восьмисот метров скучать принимаются. А как прибор покажет полторы тыщи — и вовсе печальные. Теперь у инструктора ПэДээС одна морока — вытолкать всех из самолета. Поэтому капитан Табачников Александр Михайлович завсегда в инструкторы подбирал таких бычков, что слона вытолкнут. Известное дело — летчики страсть не любят с парашютом прыгать… На эти прыжки собиралось все начальство школы. И сам начальник школы — Герой Советского Союза генерал-майор Приходько Иван Степанович. Курсант прыгнет, свернет парашют абы как, подойдет к генералу и доложит: «Так, мол, и так, курсант такой-то ознакомительный прыжок совершил!» Генерал ему руку пожмет и скажет: «Поздравляю вас, товарищ курсант!» И начальник финчасти ему двадцатник тут же выплатит. А тогда это были знаешь какие деньги?! Ну, первая смена по холодку отпрыгала, начала прыгать вторая смена. И у одного курсантика парашют и не раскрылся!.. Он как мешок картошки с высоты в полтора километра так в землю и вошел. Главное, совсем недалеко от нас. А это же жуткое чепе!!! Врачи, «скорая», мы все подбежали… Смотреть страшно! Одна каша… Меня даже вырвало… А генерал как закричит с перепугу:
— Кто парашют укладывал?!!
Александр Михайлович, капитан Табачников, белый как мел, тихо так нас спрашивает:
— Кто укладчик?
— Я… — говорю. — Я укладывал этот парашют.
— Там все было в порядке, Костя? — спрашивает капитан.
— Конечно, товарищ капитан…
А генерал стал красный, как отвар свекольный, и кричит на все летное поле, при всех курсантах, при всех службах, при всех офицерах, Александру Михайловичу, капитану Табачникову:
— Табачников!!! Сволочь!.. Кончай там шептаться со своими выблядками!.. И прекрати немедленно эти жидовские штучки — отвечай: кто парашют укладывал?!!
У Александра Михайловича, капитана Табачникова, лицо прямо серое стало:
— Я собственноручно укладывал этот парашют.
— Ах так?!! — кричит генерал. — Тогда надевай его и прыгай с ним сам!!!
— Разрешите сначала осмотреть парашют и переуложить? — спрашивает Александр Михайлович.
— Не разрешаю!!! Ты у меня, интеллигент сраный, не вывернешься! — орет сбесившийся генерал. — Приказываю!!!
Тут к генералу все бросились — и начальник учебно-летного отдела, и начальник штаба, и смершевец наш — кагэбэшник по-нынешнему: «Что вы, товарищ генерал?!! Нельзя без переукладки! Зачем вам еще один труп?.. Такой удар был, там, наверное, все размолотило!..»
А генералу с испугу вожжа под хвост:
— Никакой переукладки! Он этим парашютом мне курсанта погубил, пусть теперь сам испытывает, что такое неисправный парашют!!!
Ну, снял Александр Михайлович с мертвого курсантика этот парашют, надел на себя, застегнул подвесную систему, глянул так на меня и полез в самолет.
— Товарищ генерал!.. — кричит начальник политотдела, забыл фамилию. — Что вы делаете?! Отмените сейчас же приказ!..
А генерал от страха совсем одурел — и на него матом. А тут уже и самолет на взлет пошел…
Он и пятисот метров не набрал, как видим — открывается фюзеляжная дверь — тогда с Ли-2 прыгали, — и оттуда вываливается Александр Михайлович, капитан Табачников!..
Я лег на землю, глаза закрыл, голову обхватил руками, дышать не могу, икаю… Я-то хорошо знаю, что может случиться с парашютом от такого страшного удара об землю. И шпильки в люверсах могли загнуться — тут уж парашют точно никогда не раскроется! И вытяжной трос мог лопнуть, и… Да мало ли что?..
И вдруг слышу: «Ура-а-а!!!» Открываю глаза, а в небе, совсем рядом, раскрытый парашют!.. Я хочу встать с земли — не могу. Сил нет…
Приземляется Табачников Александр Михайлович, гасит купол, расстегивает подвесную систему и подходит ко мне. Поднимает меня с земли трясущимися руками и говорит мне так тихо-тихо:
— Спасибо, сынок.
А к нему тут со всех сторон! И первым бежит генерал Приходько Иван Степанович. Очухался — натурально плачет и кричит Табачникову:
— Саша!.. Прости меня!.. Сашок! Не обижайся!.. Ну извини! Ну перебздел я, себя не помнил! Ну хочешь на колени встану?!
Он вообще-то был ничего мужик. Психованный малость, а так — ничего.
Но Табачников только посмотрел на него, как солдат на вошь, и так негромко сказал генералу:
— Пошел ты на хуй, козел вонючий.
А через неделю перевелся куда-то на Север, в пограничную авиацию. Потому что парашют был совершенно ни при чем — я его сам укладывал. Этот бедный курсантик так перенервничал, что как из самолета выпрыгнул, так сознание и потерял. Это нам потом доктор объяснил. Так что он даже смерти своей не ощутил… Вот. А ты, Матвеич, несешь без разбору всех по пням и кочкам. Тебе-то что — кто русский, кто нерусский? Тьфу!..
— Ну ладно, Кинстинтин, бочку на меня катить. У нас чего, в пузыре ни хрена не осталось?
— Да, вроде всю докушали.
— Кинстинтин! А на кой-нам хрен этот митинг? Чего мы на ём не слыхали? Айда ко мне! У меня дома бутылка есть. Огурчики, капустка. А? Я тебя с соседом, с Лазарь Григорьичем, познакомлю. Вместе выпьем… Айда?