<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0">
  <description>
    <title-info>
      <author><first-name>Артур</first-name><last-name>Моррисон</last-name></author>
      <book-title>Эта скотина Симмонс</book-title>
    </title-info>
  </description>
  <body>
    <section>
      
<p>Недостойный поступок Симмонса до сих пор возбуждает в округе величайшее недоумение. Соседки всё время считали его примерным супругом, а уж миссис Симмонс была во всех отношениях безукоризненной женой. Любая женщина, проживавшая на их улице, могла бы подтвердить, что миссис Симмонс сил не жалела, трудясь ради этого человека, и делала для мужа неизмеримо больше того, на что вообще может рассчитывать мужчина. И вот — награда за труды! Уж не тронулся ли он вдруг, в самом деле?</p>
<p>До своего второго замужества миссис Симмонс была известна всем как вдова Форд. Сам Форд в один прекрасный день завербовался кочегаром на какой-то торговый пароход, и пароход этот со всей командой пошел ко дну неподалеку от мыса Доброй Надежды. Как опасалась вдова, Форда постигла долгожданная кара за неуживчивость и дурной характер, которые нашли свое высшее выражение в том, что он назло жене отправился в море, да еще простым кочегаром, — слыханное ли дело для умелого механика! Женой Форда она была двенадцать лет, но детей не имела и, выйдя за Симмонса, продолжала оставаться бездетной.<br />
<span id="more-4019"></span><br />
Что касается Симмонса, то ему, по общему мнению, необычайно повезло. Он столярничал, плотничал и зарабатывал довольно прилично, но жить совершенно не умел. Ему до зарезу нужен был человек, который научил бы его жить. И неизвестно, чем бы еще кончил Томми Симмонс, если бы миссис Симмонс не взяла его под свое крылышко. Человек он был мягкий и тихий, с простодушной физиономией и жиденькими бачками. Пороки ему были чужды (после женитьбы он простился даже с трубкой), а миссис Симмонс сумела привить ему многие редкостные добродетели. По воскресеньям он торжественно отправлялся в церковь, водрузив на голову цилиндр, и опускал в кружку для сбора пожертвований один пенни, который специально на этот предмет выдавался ему из недельной получки. Вернувшись домой, он под наблюдением миссис Симмонс снимал свой парадный костюм и чистил его щеткой, с усердием и тщанием. После обеда он чистил также ножи, вилки, сапоги, кастрюли, чайники и протирал оконные стекла — всё это старательно и безропотно. По вторникам он относил белье в стирку, а в субботние вечера сопровождал миссис Симмонс на рынок и нес за нею покупки.</p>
<p>Сама миссис Симмонс обладала неоспоримыми и неисчислимыми достоинствами. Она превосходно вела хозяйство. Она умела отыскать наилучшее применение каждому пенсу из тех тридцати шести или тридцати восьми шиллингов, которые зарабатывал Томми в неделю; и он ни разу не отважился спросить, сколько ей при этом удается сэкономить. Чистоплотность миссис Симмонс в хозяйстве была изумительна. Всякий раз, когда Симмонс являлся домой, жена встречала его внизу, у входной двери, и он тут же сменял ботинки на домашние туфли, отчаянно балансируя на одной ноге, чтобы не ступать на холодный каменный пол. Так было заведено потому, что миссис Симмонс мыла прихожую по очереди с соседями, снимавшими первый этаж, и еще потому, что на лестнице была постлана ее собственная ковровая дорожка. Миссис Симмонс неусыпно надзирала за супругом, пока он мылся и чистился после работы, и грудью защищала свои стены от возможных водяных брызг; если же, несмотря на ее бдительность, на обоях возникало красноречивое пятно, она не жалела сил, чтобы навеки запечатлеть в памяти Симмонса это событие, и заодно перечисляла все многочисленные проявления его неблагодарности и Эгоизма.</p>
<p>В первые годы супружества она постоянно сопровождала Симмонса в магазин готового платья, сама выбирала ему костюмы и расплачивалась за них, потому что ведь мужчины такие непроходимые дураки: лавочникам ничего не стоит обвести их вокруг пальца. Но со временем она внесла в эту процедуру усовершенствования. Обнаружив на каком-то углу лавчонку, где по дешевке продавалось разное тряпье, она постановила, что отныне сама будет обшивать своего супруга. Решительность принадлежала к числу добродетелей миссис Симмонс: в тот же день она взялась за пошив твидового костюма в кричащую клетку, пустив на выкройки старый мужнин пиджак и брюки. И это еще не все: к воскресенью новый костюм был готов, и Симмонс, ошеломленный таким подвигом, был втиснут в него и отправлен в церковь, прежде чем успел опомниться.</p>
<p>Вскоре выяснилось, что костюм не вполне удобен: брюки тесно обтягивали икры, а в области лодыжек внезапно расширялись; когда же Симмонс садился, то под ним оказывались непроходимые заросли грубых швов и жестких складок. Кроме того, высокий ворот жилета раздражал ему затылок, зато пиджак с богатырской силой стягивал плечи; и в довершение всего основная часть костюма пониже талии поражала глаз безбрежной шириной. С течением времени неудобство вошло в привычку, но примириться с шуточками товарищей Симмонс никак не мог. Дело в том, что миссис Симмонс изготовляла один костюм за другим, руководствуясь при шитье каждого следующего фасоном предыдущего; и в результате этого процесса все случайные недостатки первой модели были закреплены и возведены в принцип, а потому сделались еще более подчеркнутыми и откровенными. Тщетно попытался он как-то раз намекнуть своей супруге, что ему тяжело видеть, как она изводит себя шитьем и портит глаза, а между тем на Майл-Энд-роуд есть новая лавка готового платья, где можно очень недорого…</p>
<p>— Ха! — возразила она. — Что-то ты больно обо мне заботишься, Томас Симмонс, врешь собственной жене и не краснеешь, будто я тебя насквозь не вижу, плевать ты хотел на мои глаза, только о себе и заботишься, еще чего выдумал, тратить деньги на всяких мошенников-портных, да это всё равно, что взять да выбросить их на улицу, а я тут тружусь, из сил выбиваюсь, лишь бы выгадать полпенни, и вот вся благодарность, ишь какой богач выискался, видать, у тебя денег куры не клюют, и то сказать, лежи я целый день в постели, как некоторым хочется, тогда бы ко мне другое было отношение!</p>
<p>Немудрено, что Томас Симмонс почел за лучшее впредь не касаться этой темы и не проронил ни звука даже тогда, когда супруга решила собственноручно стричь ему волосы.</p>
<p>Так год за годом длилось его семейное счастье. И вот однажды, теплым летним вечером, миссис Симмонс отправилась с корзиной за какими-то покупками, наказав мужу сидеть дома. Он вымыл и поставил на место чайные чашки и блюдца, а затем погрузился в созерцание очередной пары брюк, только что законченных и вывешенных в углу парадной комнаты. Они висели на стене во всей своей целомудренной прелести, наперед отказавшись подчеркивать какие бы то ни было формы; нижняя их половина была гораздо короче, а верхняя — гораздо длиннее общепринятых норм, и прихотливостью покроя новые брюки далеко превосходили все, какие довелось когда-либо надевать бедняге Симмонсу. Он смотрел на них — и внезапно в груди его пробудился и возроптал крохотный чертик Соблазна. Симмонс, разумеется, устыдился, отлично сознавая, что он по гроб жизни обязан жене за эти самые брюки, не говоря уж о других ее благодеяниях. И всё-таки, невзирая на старания Симмонса, чертик не утихал, а, напротив, принялся весьма энергично вводить его во искушение, ехидно намекая, что, если Томми рискнет появиться в таком облачении перед товарищами по мастерской, не миновать ему нового града насмешек.</p>
<p>— Выбрось их на помойку! — прошептал под конец искуситель. — Они только на это и годятся!</p>
<p>При сих кощунственных словах Симмонс вздрогнул, охваченный праведным ужасом, и решил было в порядке самодисциплины перемыть снова все чашки и блюдца. Потом он в растерянности направился через площадку в боковую комнату, но по дороге увидел, что парадная дверь распахнута настежь — очевидно, по вине соседского ребенка. Нужно сказать, что миссис Симмонс терпеть не могла, когда входная дверь стояла открытой, — это выглядело пошло. Памятуя об этом, Симмонс спустился вниз, дабы не навлечь на себя справедливый гнев супруги, которая должна была вернуться в скором времени, и, затворяя дверь, выглянул на улицу.</p>
<p>На мостовой неподалеку топтался какой-то человек, украдкой кидая любопытные взгляды в сторону дома Симмонса. Лицо его было покрыто темным загаром, руки засунуты в карманы широких синих штанов, а на затылке лихо красовалась остроконечная шапочка, увенчанная шерстяным помпоном, — такая, в которых обычно щеголяют моряки, сходя на берег. Человек нерешительно шагнул к открытой двери и спросил:</p>
<p>— Миссис Форд нету дома, верно?</p>
<p>Секунд пять Симмонс не сводил с него глаз, а затем сказал:</p>
<p>— А?</p>
<p>— В смысле бывшей миссис Форд — теперь-то она Симмонс, так вроде?</p>
<p>Он произнес эти слова с оттенком злорадства, который не понравился Симмонсу, хотя он и не понял, в чем дело.</p>
<p>— Ее нету, — сказал Симмонс, — нету ее дома.</p>
<p>— А вы случайно не муж ли ей будете?</p>
<p>— Муж.</p>
<p>Незнакомец вынул изо рта трубку и молча, многозначительно ухмыльнулся.</p>
<p>— Разрази меня гром, — наконец произнес он, — как раз подходящий для нее парень!</p>
<p>С этими словами он опять усмехнулся; но, видя, что Симмонс готовится захлопнуть дверь, неизвестный поставил ногу на порог и взялся рукою за дверной косяк.</p>
<p>— Погоди маленько, браток, — сказал он, — я пришел потолковать с тобой, как мужчина с мужчиной. Понятно? — И он свирепо нахмурился.</p>
<p>Томми Симмонсу стало немного не по себе, но дверь не закрывалась, и он решил вступить в переговоры.</p>
<p>— Чего вам надо? — спросил он. — Я вас знать не знаю.</p>
<p>— В таком случае я, как говорится, возьму на себя смелость представиться. — Пришелец прикоснулся к своей шапочке и отвесил насмешливый поклон. — Зовут меня Боб Форд, — объявил он, — из тех краев, откуда нет возврата, так сказать. Потонул вместе с «Мултаном» ровнехонько пять лет назад. А теперь пришел к своей жене.</p>
<p>В продолжение этой речи рот у Томаса Симмонса раскрывался всё шире и шире. Когда же речь окончилась, он запустил все пять пальцев в свою шевелюру, поглядел сперва себе под ноги, потом на окно над дверью и наконец уставился на собеседника, но так и не смог произнести ни слова.</p>
<p>— Пришел к своей жене, — повторил моряк. — Обговорим-ка это дело, как мужчина с мужчиной.</p>
<p>Симмонс медленно закрыл рот и машинально повел своего гостя вверх по лестнице, всё еще поскребывая в затылке. До него постепенно начинал доходить истинный смысл событий, и опасный чертик опять зашевелился у него в груди. А что если этот парень и вправду Форд? А что если он и в самом деле потребует обратно свою жену? Будет ли это таким уж тяжким ударом? Убьет ли его, Симмонса, этот удар? А может, и не убьет?… Он вспомнил о брюках, чашках и блюдцах, об узлах с бельем, чайниках и оконных стеклах; и мысли его были мыслями потенциального вероотступника.</p>
<p>На площадке Форд схватил его за руку и осведомился хриплым шепотом:</p>
<p>— Когда она вернется-то?</p>
<p>— Да, надо полагать, примерно через час, — ответил Симмонс, уже успевший прикинуть это в уме. И он распахнул перед гостем дверь.</p>
<p>— Гм, — произнес Форд, оглядываясь кругом, — неплохо устроились. Между прочим, вон те стулья и другое барахло, — и он ткнул трубкой в сторону упомянутых вещей, — это всё ее, а вернее сказать — мое, если уж говорить начистоту, как мужчина с мужчиной.</p>
<p>Он уселся, задумчиво попыхивая трубкой, и продолжал:</p>
<p>— Так вот, стало быть, и вернулся старик Боб Форд, тот самый, что потонул с «Мултаном» и отдал богу душу. Только душу-то я не отдал, чувствуешь? — И он нацелился мундштуком своей трубки прямо в живот Томми Симмонсу. — Душа-то осталась при мне, а всё почему? Всё потому, что выудила меня одна старая немецкая лоханка, взяла в команду и доставила в Сан-Франциско. С тех пор побродил я немало по свету, а теперь, — и он смерил Симмонса суровым взглядом, — пришел к своей жене.</p>
<p>— Она… она не велит курить в комнате, — произнес Симмонс в некоторой растерянности.</p>
<p>— Еще бы! Ясное дело, не велит, — ответил Форд, вынув трубку изо рта и зажав ее в кулаке. — Что я, не знаю Анну? Ну, как ты с ней уживаешься? Небось, окна моешь?</p>
<p>— Как сказать, — неохотно признался Симмонс. — Я… бывает, что и помогаю.</p>
<p>— Угу. И ножи наверняка чистишь, и эти чертовы чайники. Мне ли не знать! Э-э, — тут он привстал и взглянул на затылок Симмонса, — господи помилуй, да она никак и стрижет тебя сама! Ах, черт, меня побери! До чего ж это на нее похоже!</p>
<p>Форд осмотрел покрасневшего Симмонса с головы до пят, не упустив ни одной подробности. Потом он двумя пальцами приподнял штанину брюк, висевших на стене.</p>
<p>— Ставлю что угодно, — объявил он, — эти брючки она сама шила! Кто, кроме нее, сошьет такую красоту? Будь я проклят, — они еще похуже тех, что на тебе!</p>
<p>Чертик в груди у Симмонса возликовал, почуяв, что дело склоняется в его пользу. Если бы этот парень отобрал у Симмонса жену, носить новые брюки безусловно пришлось бы ему.</p>
<p>— А! — продолжал Форд. — Видать, она с годами не подобрела. Ничего не скажешь, сильна баба!</p>
<p>Тут Симмонс почувствовал, что всё дальнейшее его как-то не касается. Было совершенно очевидно, что Анна приходится этому человеку законной женой, и честь обязывала его, Симмонса, примириться с фактом. Крохотный чертик даже шепнул ему, что в этом состоит долг благородного человека.</p>
<p>— Ну, приятель, — вдруг сказал Форд, — времени у нас в обрез, так что ближе к делу. Я тебя особенно прижимать не буду. Вообще-то говоря, не полагалось бы от своих прав отступаться, но ты, я вижу, парень неплохой, так сказать, с честными намерениями, и уж коли всё у вас тут слажено и живете вы в законе и в полном согласии, то порешил я так (это было сказано в порыве искреннего великодушия), — да, черт возьми, так я решил: получаю свою кон-пен-сацию, отказываюсь от судебного преследования и ухожу тихо и мирно. Договоримся, как мужчина с мужчиной: я называю сумму — раз и навсегда, не больше и не меньше — пять фунтов, и дело с концом.</p>
<p>У Симмонса не было и пяти пенсов, не говоря уж о пяти фунтах, о чем он и информировал своего собеседника.</p>
<p>— Да мне бы и в голову не пришло, — добавил он, — становиться между законными супругами. Боже сохрани! Мне это, понятно, тяжело, но долг — святое дело. Уйду я.</p>
<p>— Нет, нет, — поспешно возразил Форд, хватая его за руку, — так не пойдет. Давай переиграем. Скажем, три фунта — не так и много, сам согласись. Всего-навсего три фунта — и я уйду от вас навеки, туда, где дуют ветры злые, как говорится, и ни одним глазком не гляну на свою собственную жену. Ну, браток, как мужчина с мужчиной: три фунта — и я ухожу. Разве ж это не по-божески?</p>
<p>— Кто же говорит, что не по-божески? — уклончиво отвечал Симмонс. — Да что там по-божески — это благородно, чистое благородство, так бы я сказал. Но у меня тоже совесть есть, мистер Форд, и я не допущу, чтоб вы по своей доброте из-за меня пострадали. Она вам законная супруга, и я не должен был становиться у вас на дороге. Так что извините великодушно. Оставайтесь и получайте всё, что вам по закону положено. Уходить надо мне, вот я и уйду. И он шагнул к двери.</p>
<p>— Погоди, — воскликнул Форд, проворно становясь между дверью и Симмонсом, — чего ради горячку пороть?! Ты только прикинь, как тебе одному худо будет — без родимого крова, никто о тебе не позаботится, и всё такое. Это же кошмарное дело. Два фунтика — идет? Ну ладно, не будем ссориться — один, один-единственный, как мужчина с мужчиной, и я тебе еще поставлю стаканчик. Один-то фунт раздобыть нетрудно: вон те часы продать, и порядок. Один фунтик — и дело с концом, и я тут же…</p>
<p>Внизу два раза громко постучали в дверь. В Ист-Энде так стучат обычно верхним жильцам.</p>
<p>— Кто там? — осведомился Боб Форд с опаской.</p>
<p>— Сейчас погляжу, — ответил Томас Симмонс и ринулся на лестницу.</p>
<p>Боб Форд услышал, как отворилась входная дверь. Он подкрался к окну, взглянул вниз и увидел женскую шляпку; она промелькнула и скрылась в подъезде, и одновременно с лестницы до слуха Форда донесся хорошо знакомый голос.</p>
<p>— Куда это ты разлетелся, да еще без шапки? — спросил голос не очень ласково.</p>
<p>— Я сейчас, Анна… тут… тут кой-кто пришел, хочет тебя повидать, — поспешно ответил Симмонс.</p>
<p>И на глазах у Боба Форда в сгущающихся сумерках по улице сломя голову пронесся человек — и человек этот был Томас Симмонс.</p>
<p>В три прыжка Форд очутился на площадке. Его супруга всё еще стояла внизу у дверей, ошеломленно глядя вслед Симмонсу. Форд кинулся в боковую комнату, распахнул окно, соскочил на крышу прачечной, оттуда во двор, отчаянным усилием перемахнул через забор и растаял во мраке. Ни одна живая душа его не видела. Вот почему позорное бегство Симмонса, который бросил жену прямо у нее на глазах, до сих пор вызывает толки в округе.</p>

									
    </section>
  </body>
</FictionBook>
