Вы думаете, господа, что американским миллионерам очень легко живётся?
Вы, вероятно, представляете себе так: вот встал миллионер утром, позанимался сколько следует своими делами, отдохнул, вкусно позавтракал какими-нибудь маринованными африканскими муравьями в шампанском, покатался на своей яхте вместимостью в пятьсот тысяч тонн вдоль по Атлантическому океану туда и обратно. Потом обед из каких-нибудь семисот тридцати пяти блюд, затем поездка на автомобиле в сорок тысяч слоновых сил, потом бал, потом ужин в собственном салон вагоне, который за ночь облетит всю Америку, черт его знает зачем.
Ничего подобного.
Истинный американский миллионер — мученик своего ремесла, во всяком случае первые годы, когда вылезет в богачи.
Дело в том, что в Америке такая масса миллионеров, что каждый из них, кто только не желает потонуть в этом море ничтожной каплей, должен непременно чем-нибудь выдвинуться, прогреметь, прославиться или хоть проскандалиться.
Кроме чистого честолюбия, немалую роль играет здесь и коммерческий расчёт.
— Эге! — скажут. — Да это тот самый знаменитый миллионер, который верхом на козе проехался из Нью Йорка в Филадельфию. Очень известная фирма. Алло! Алло!
И вот все молодые миллионеры из кожи вон лезут, стараясь переоригинальничать один другого.
Дело это, в общем, очень трудное и требует, кроме личных способностей, ещё и много простой удачи. Так легко удариться в чрезмерную крайность и вместо милого чудака прослыть болваном!
Вот именно в этом отношении и не повезло бедному богатому Вилли Броуну. Он был ещё очень молод, когда через его руки прошло уже столько свиней, сколько иному человеку и в кошмаре не привидится. При этом Вилли Броун умел каждую свинью перевернуть три раза хитрее любого фокусника и от каждого оборота имел особый доход.
Так как в деле этом ни один американский свинарь не мог соперничать с Вилли, то он и получил лестное прозвище — «свиной король».
Но этим делом и ограничилось. А у Вилли Броуна честолюбие было очень велико, и хотелось ему, кроме всего прочего, прослыть чудаком и оригиналом. Но что он ни предпринимал с этой целью, все выходило или очень обыкновенно, или очень глупо.
В особенности мучил его пример сотоварища по миллионам, Вилли Гульда, керосинового короля. Тому везло чрезвычайно. В море он два раза терпел аварии, причём в журналах появлялись его портреты, в Европе дрался на дуэли с принцем крови «до первой крови» (тоже с портретами), сорвал банк в Монако и был в Мессине во время землетрясения.
Кроме того, везде и всегда умел он привлекать к себе всеобщее внимание, что если и удавалось Вилли Броуну, то только в самом печальном смысле.
Вилли Броун терзался завистью и ходил за Вилли Гульдом, как пастух за бараном, изучая его приёмы и втайне надеясь, что и ему когда-нибудь удастся какая-нибудь гульдовская штучка.
Эта слабость свиного короля была многими подмечена и высмеяна, так что бедному Вилли приходилось прятаться и следить за своим идеалом исподтишка.
Однажды, это было в блестящем курорте на юге Франции, где оба Вилли проводили каждую осень, керосиновый король превзошел самого себя.
Он вошел в игорный зал казино в сопровождении маленькой кафешантанной испаночки Гукиньеро, вошёл бледный, спокойный, более того — зелёный и равнодушный.
Вошёл и остановился.
Весь зал зашелестел шёпотом, как тараканы за печкой:
— Вилли Гульд! Вилли Гульд! Все головы обернулись к нему.
И прежде всех, конечно, голова укрывшегося за портьеру Вилли Броуна.
Все ждали, что будет.
Но он сделал какой-то знак одному из крупье, и тот сел за него играть.
Сам же Вилли взял стул, расселся посреди зала и, презрительно опустив губы, стал смотреть куда-то в угол через головы играющих. Сказал что-то своей испанке, та села с ним рядом и, не имея возможности играть в рулетку, играла глазами, плечами и фальшивыми бриллиантами.
Вилли Броун весь горел и, как гусь, вытягивал шею из-за портьеры.
Но вот керосиновый король встал.
— Assez! — сказал он своим прекрасным миллион, но американским выговором. — Довольно!
И тотчас крупье вскочил и, заискивающе улыбаясь, подал на подносике кучку золота — выигрыш Гульда.
Тот отстранил его руку (о, что за жест! Вилли Броун заучивал его потом перед зеркалом!) и, указывая на испанку, бросил сквозь зубы:
— A madame! Отдайте это барыне.
Испанка высыпала золото в свой ридикюль, и оба вышли.
Пока они шли, слышно было только, как позвякивало золото в ридикюле испанки. И больше ничего.
Минута была так торжественна, что Вилли Броун почти упал в обморок. То есть, наверное, упал бы, если бы его не поддерживало твёрдое решение сохранить инкогнито.
Игорный зал долго не мог успокоиться.
— Гульд! Керосиновый король, триста тысяч франков. — A madame, уличной девчонке. Каков жест, а? Даже не посмотрел — сколько. Триста тысяч, Вилли Гульд.
Все были в восторге, и несколько дней на курорте замечалось особое оживление: это все бегали друг к другу, чтобы рассказать о жесте американского миллионера.
Вилли Броун похудел на шесть фунтов. Но он решил, что сделает штуку не хуже этой. Нужно только переждать, чтобы Гульд уехал. А кроме того, нужно ещё эту штуку придумать. Чтобы было так же хорошо, как «а madame», но вместе с тем и не то же самое, а то скажут, что Вилли Броун — обезьяна Вилли Гульда.
Однажды, гуляя по взморью и мысленно примеривая себя во всяких небывалых, но очень лестных положениях, Вилли Броун увидел испаночку Гукиньеро. Она сидела у дверей ресторана и кончиком зонтика рвала кружева на собственной юбке.
Вилли вспомнил, что она за последние дни проигралась в пух и прах и, как особа сильно темпераментная, так страшно кричала и стучала кулаками по столу и даже по соседям, что её попросили больше в казино не показываться.
И вот она сидела и рвала кружево зонтиком, а ореол того бессмертного жеста, того великолепного «а madame» веял над нею, и Вилли не мог. Вилли подошёл и пригласил её пообедать.
И вот, когда они входили в огромный, переполненный народом зал модного ресторана, он, Вилли, и та самая испанка, которая была с Гульдом, свиной король вдруг остановился. Та самая штука, которую он так долго придумывал, вдруг сама собой прыгнула прямо ему в голову.
Это было так просто и так похоже на то, что выкинул Гульд, и так же красиво, но вместе с тем совсем не то, и никто не посмеет сказать, что это подражание.
Он вдохновенно поманил к себе пальцем метрдотеля.
— Я миллионер Броун! Ага! Знаешь. Я сам не обедаю. Мне лень. Вы будете есть за меня. Садитесь!
Метрдотель взметнул фалдами и мгновенно уселся за отдельный столик. Вилли с испанкой сели в некотором отдалении. Вилли заказал обед, вынул бинокль и стал смотреть, как тот ест.
Метрдотель выполнял свою роль с глубоким знанием дела. Подливал соуса, смотрел вино на свет, слегка перемешивал салат перед тем, как положить его на тарелку, и проводил по усам корочкой хлеба.
После третьего блюда испанка вздохнула.
— Слушай, Вилли! А ведь я, собственно говоря, не прочь тоже пообедать!
Но тот остановил её.
— Молчи! Не порти дела! Ты не прогадаешь!
Он был бледен, и хотя сохранял наружное спокойствие, посвистывая и болтая ногой, но чувствовалось, что весь он горит какой-то великой творческой мыслью.
Публика, впрочем, мало обращала на него внимания. Ближайшие соседи сначала удивлённо посматривали на человека, разглядывающего в бинокль какого-то обедающего господина, но потом, вероятно, решили, что Вилли просто пьян, и окончательно перестали им интересоваться.
— Ну, скоро ли? — бесилась испанка.
Наконец метрдотель допил последнюю рюмку ликера, встал и, почтительно держа обеими руками счёт, подал его Вилли.
Ага! Вот он, тот самый момент!
Склонённый человек во фраке, и толпа вокруг, и даже та же испанка…
Вилли выпрямился и, отстранив руку, подающую счёт, совершенно таким жестом, какой сделал Вилли Гульд, сказал голосом, совершенно таким, какой был у Вилли Гульда, как он, указывая на испанку:
— A madame Отдайте это барыне!
И, надменно повернувшись, направился к выходу.
И вдруг раздался страшный визг, словно сразу трём кошкам наступили на хвост.
Это пришла в себя остолбеневшая испанка. Быстро сломав о колени пополам свой зонтик, она швырнула его прямо в затылок свиного короля. Но тот даже не обернулся.
— Га a! Он требует, чтобы я платила за его дурацкие прихоти! Га a! Я! Гукиньеро! Которая в жизни своей никогда не платила даже по собственным счетам! Убийца! Убийца!
Она металась как бешеная и, запустив обе руки в свою шевелюру, для полной картины отчаяния распустила волосы.
Это был настоящий спектакль.
Вся публика столпилась вокруг.
— А он ещё выдавал себя за миллионера! — разводил руками без толку пообедавший метрдотель.
Вилли Броун шагал между тем по тротуару и недоумевал.
До него доносились крики Гукиньеро, он видел, как какие-то молодые джентльмены, высунувшись из окна, показывали ему кулаки и свистели, — и ровно ничего не понимал.
— Положительно они чем-то недовольны! А между тем я сделал все, как он. Вот так, голову вверх, рукой слева направо: «A madame». Да… Гукиньеро. Затылок немного горит. Но не мог же я сейчас же дать ей денег, — это все бы испортило. Я пошлю ей. Странные люди! Все, что делает Гульд, им нравится, а что делаю я, они не хотят ценить!
Увидя своё отражение в зеркальном окне магазина, он не вытерпел: поднял голову, развёл рукой:
— A madame!
И, блаженно улыбнувшись, пошёл домой.
Рассказ предложил наш читатель,
который не представился.